Жан Грав

Умирающее общество и Анархія,

Глава I.

Идея анархизма и ея развитіе.

Анархія есть отрицаніе власти. Власть же мотивирует свое существованіе необходимостью защищать различныя общественныя учрежденія – семью, религію, собственность и проч. – и создает с этою цлью цлый ряд орудій, обезпечивающих ея дятельность и санкцію; главныя из этих орудій – закон, судебныя учрежденія, войско, законодательная и исполнительная власть. Вот почему, вынужденная давать отвт на все, идея анархизма должна была бороться со всми общественными предразсудками, должна была бороться со всми данными человческой науки, с цлью показать, что связанныя с нею понятія вполн соотвтствуют как физіологической и психологической природ человка, так и изученію естественных законов, между тм как современная общественная организація, наоборот, противна всякой логик, всякому здравому смыслу, результатом чего и является непрочность наших обществ, которыя постоянно подвергаются революціонным взрывам, вызываемым накопившимся гнвом тx, кого давит произвол существующих учрежденій. Когда анархисты борятся с властью, им приходится, таким образом, критиковать вс т учрежденія, защитником которых эта власть является и необходимость которых она старается доказать для оправданія своего собственнаго существованія.

Поэтому область анархических идей расширяется. Исходя первоначально из простого политическаго отрицанія, анархизм должен был затм подвергнуть критик вс экономическіе и общественные предразсудки и выработать такую формулу, которая, отрицая частную собственность, лежащую в основ современнаго экономическаго порядка, выражала бы в то же время извстныя стремленія по отношенію к будущему. И вот рядом с «анархизмом» естественно стал «коммунизм».

Ниже мы увидим, что существуют утонченные резонеры, которые доказывают, что раз анархизм означает полное и всестороннее развитіе личности, он не может имть ничего общаго с коммунизмом. Мы же, напротив, имем в виду показать, что личность может развиться именно только в обществ, а это послднее может существовать только при условіи свободнаго развитія первой; одно, таким образом, дополняет другое.

Вот это-то разнообразіе разсматриваемых и разршаемых вопросов и содйствовало быстрому развитію анархических идей, которыя были вначал достояніем лишь небольшой группы никому неизвстных людей, лишенных всяких средств пропаганды, а теперь проникают с большим или меньшим успхом и в науку, и в искусство, и в литературу.

Ненависть к власти, требованія соціальнаго характера существовали издавна: они зарождаются с того момента, когда человк начинает чувствовать, что его угнетают. Но через сколько ступеней, через сколько различных систем должна была пройти эта идея прежде чм вылиться в ея настоящую форму?

Первый намек на нее мы находим у Раблэ, в его описаніи Телемскаго Аббатства, но здсь она еще совершенно неясна и он считает ее неприложимой ко всему обществу в его цлом: доступ в его аббатство разршается только привиллегированному меньшинству, при котором состоит цлый штат прислуги.

В 93 году уже говорят об «анархистах». Жак Ру и так называемые «неистовые» поняли, по нашему мннію, лучше других смысл революціи и больше всего сдлали для того, чтобы обратить ее на пользу народа. Потому то буржуазные историки и оставили их в тни; их исторія еще не написана, скрытые в архивах и библіотеках документы еще ждут человка, у котораго хватило бы времени и энергіи на то, чтобы вынести их на свт божій и объяснить многое из того, что до сих пор остается нам непонятным в этом трагическом період исторіи. Мы не можем поэтому сдлать никакой оцнки их программы.

Чтоб найти анархизм как оппозицію власти и государству и как начинающую складываться теорію, нужно дойти до Прудона. Но анархизм здсь не больше как теоретическій враг государства: на практик, в своих планах общественной организаціи, Прудон оставляет под различными названіями вс т части административной машины, которыя составляют самую сущность правительства. До самаго конца Имперіи анархизм существует во Франціи лишь в вид смутнаго мютюэллизма, который в первые годы посл Коммуны вырождается в движеніе производительных и потребительных товариществ – движеніе вполн ошибочное, пошедшее по совершенно ложному пути.

Но еще гораздо раньше этого безсильнаго движенія, от новаго дерева народился другой отпрыск. Интернаціонал создал в Швейцаріи «Юрскую Федерацію», в которой Бакунин проповдовал идею Прудона – анархію враждебную власти, – но притом развив, расширив ее и слив ее с соціальными требованіями. С этого-то времени и начинается настоящее развитіе современнаго анархическаго движенія. Конечно, многіе предразсудки еще жили в умах, в высказываемых идеях еще было много нелогичнаго. В организаціи, принятой тогдашними пропагандистами, еще сохранялось много зародышей власти, много переживаній государственных идей, но как бы то ни было первый шаг был сдлан: идея стала затм рости, очищаться и все боле и боле ясно опредляться. И когда не больше как каких-нибудь 20 лт тому назад, анархизм впервые заявил о себ во Франціи на одном из конгрессов, то несмотря на то, что новая идея была высказана лишь ничтожным меньшинством и что против нея были не только защитники существующаго порядка, но и т псевдо-революціонеры, которые видят в народных требованіях только средство придти ко власти – несмотря на все это в ней оказалось достаточно способности к развитію, чтобы утвердиться (хотя у ея сторонников не было никаких средств пропаганды, кром собственной энергіи), достаточно силы, чтобы заставить защитников существующаго капиталистическаго строя бороться и преслдовать ее, а людей добросовстных – ее обсуждать. Это лучшее доказательство ея жизнеспособности и силы.

Таким образом, несмотря на крестовый поход, предпринятый против нея всми тми, кого можно считать представителями различных фракцій общественнаго мннія, несмотря на клевету, на осужденія, на тюрьму, анархическая идея проложила себ дорогу. Основываются группы; во Франціи, Бельгіи, Италіи, Испаніи, Португаліи, Голландіи, Англіи, Норвегіи, Америк, Австраліи и Россіи создаются органы для пропаганды на всевозможных языках – славянских, нмецком, еврейском, армянском – и во всевозможных мстностях. Но, что еще важне, от небольшой группы недовольных анархическія идеи проникают во вс классы общества, повсюду, гд только работает человческій ум. Искусство, наука, литература проникаются новыми идеями и служат их носителями.

В начал, эти идеи были не больше, как мало сознательными формулами, неясными требованіями – часто скоре простыми проявленіями протеста, чм дйствительными убжденіями. Теперь же анархическія идеи не только ясно формулируются, но люди, которые их распространяют, вполн сознают, что распространяют именно анархизм, и не страшатся назвать его собственным его именем.

Итак, уже не одни анархисты находят теперь, что существующій порядок дурен весь цликом и что его нужно измнить. Жалобы на существующее и стремленіе к лучшему можно встртить даже у тх, кто считает себя защитником современнаго положенія вещей. Мало того: люди начинают чувствовать, что нельзя довольствоваться безплодными пожеланіями, что нужно работать для осуществленія своего идеала, начинают понимать и проповдовать пропаганду длом и примром. Иначе говоря, сравнивая то удовлетвореніе, которое доставляет человку сознаніе, что он поступает согласно своим убжденіям, и т непріятности, которыя ему может доставить нарушеніе существующих законов, люди стараются по возможности согласовать свою жизнь с своими взглядами – насколько темперамент данной личности может сопротивляться преслдованіям общественнаго возмездія. Эта быстрота развитія анархических идей зависит от того, что, хотя с самаго начала они противорчат многим принятым идеям и установившимся предразсудкам и пугают тх, кто слышит о них в первый раз, он в сущности отвчают на ряд затаенных чувств и смутных запросов и дают человчеству в конкретной форм тот идеал благосостоянія и свободы, о котором оно прежде едва осмливалось мечтать. Эти идеи казались страшными с перваго взгляда, потому что проповдовали ненависть и презрніе к многим из тх учрежденій, которыя считались необходимыми для жизни общества, и доказывали, в противуположность принятым взглядам, что эти учрежденія вредны по самому своему существу, а не потому только, что они находятся в руках слабых или дурных личностей. Он говорили толп, что не нужно довольствоваться смной личностей, стоящих у власти, и частичными улучшеніями в учрежденіях, но нужно прежде всего разрушить то, что длает людей дурными и дает возможность меньшинству пользоваться всми силами общества для угнетенія большинства. Он показывали, что то, что до сих пор считалось причиной зла, от котораго страдает человчество, есть ничто иное как послдствіе зла гораздо боле глубокаго, что нужно, слдовательно, измнить самыя основы общественнаго устройства.

Но, как мы уже видли выше, в основаніи современнаго общества лежит частная собственность. Защита капитала – единственная цль существованія власти. Организація семьи, чиновничества, арміи, суда прямо вытекает из существованія частной собственности. Задача анархистов состояла, слдовательно, в том, чтобы доказать несправедливость захвата земли и продуктов труда прошлых поколній меньшинством тунеядцев и подорвать авторитет власти, показав ея вред для человческаго развитія, ея роль покровительницы привиллегированных классов и ничтожество тх принципов, на которые она опиралась для оправданія своих учрежденій.

То, что отталкивало от анархизма людей личных интриг и личнаго тщеславія, заставляло, наоборот, людей мыслящих изучать и обдумывать т идеи, которыя он приносил с собою. Дло в том, что в них нт мста ни личным соображеніям, ни мелкому самолюбію; он не могут служить средством для тх, кто видит в рабочих требованіях не больше как способ завоевать себ мсто в рядах эксплуататоров. Мотылькам политики нечего длать в рядах анархистов. Там нт, или почти нт, мста ни мелким личным интересам, ни ряду кандидатур, открывающих поле всевозможным надеждам и компромиссам. В партіях политиков или соціалистов-государственников какой-нибудь карьерист всегда может подготовить незамтным образом свое «обращеніе» так, что товарищи замчают его уже много времени спустя посл того как оно совершилось. У анархистов это невозможно: всякій, кто согласился бы занять какой-нибудь пост в современном обществ, посл того как он сам доказывал, что вс т, кто занимает эти мста могут держаться на них только при условіи быть вмст с тм защитниками существующаго порядка, будет тотчас же заклеймен названіем ренегата, потому что у него не может быть никаких оправданій для его «эволюціи». Вот почему то самое, что навлекло на идею анархизма ненависть интриганов, вызывало вмст с тм на размышленіе людей искренних; этим и объясняется ея быстрый успх.

Что, в самом дл, возразить людям, которые доказывают, что если вы хотите, чтоб ваши дла шли хорошо, вы должны длать их сами, а не давать на это полномочій другим? В чем можно упрекнуть людей, которые говорят, что если вы хотите быть свободными, то вы не должны никому поручать «управлять» собою? Что отвтить тм, кто показывает вам причины бдствій, от которых вы страдаете, указывает средства избавиться от них, и при этом не только не говорит, что эти средства находятся у него в руках, но, напротив, старается внушить вам, что только вы, вы сами, можете судить о том, что вам нужно и чего, наоборот, вам слдует избгать.

Если какая-нибудь идея обладает достаточною силою чтобы внушить людям твердыя убжденія, за распространеніе кототорых они борятся и страдают, ничего не ожидая в смысл непосредственных результатов – такая идея уже по одному этому является в глазах искренних людей достойной изученія; так именно случилось и здсь. И вот, несмотря на крики негодованія одних, на злобу других, на преслдованія правительств, идея все растет и развивается, доказывая буржуазіи, что голос правды ни заглушить, ни заставить замолчать нельзя. Рано или поздно с ним приходится считаться.

Анархизм имет своих мучеников – умерших, заключенных в тюрьмы, изгнанных, – но он остается живым и полным сил, и число его пропагандистов все растет. Среди них есть и пропагандисты сознательные, понявшіе все величіе идеи, и пропагандисты случайные, которые просто выражают свою ненависть к учрежденіям, задвающим их сокровенныя чувства или их инстинктивную потребность правды и справедливости. По своей ширин анархическія идеи привлекают всх тх, в ком живо чувство собственнаго достоинства, кто жаждет справедливости, и красоты истины. Быть свободным от всякаго принужденія, от всякаго стсненія – не есть ли это, в самом дл, идеал человка, и не с этой ли цлью производились вс революціи? Вдь если люди все еще терпят над собой гнет эксплуататоров, если человческій ум до сих пор томится в тисках понятій капиталистическаго общества, то это потому, что общепринятые взгляды, рутина, предразсудки и невжество брали всегда верх над мечтами о свобод и стремленіем к независимости и заставляли тх самых людей, которые только что изгнали тх, кто господствовал над ними, вмсто освобожденія, избрать себ новых господ.

Анархическія идеи пролили свт не только в умы рабочих, но и в умы всевозможных мыслителей, которым он помогли разобраться в своих собственных чувствах, показали настоящія причины окружающей бдности и средства для ея устраненія, показали в чем цль и гд ведущій к ней путь, объяснили, почему вс прошлыя революціи кончались неудачей.

Именно этой тсной связью анархических идей с сокровенными чувствами человка и объясняется их быстрое развитіе; именно она придает им силу и длает их неуязвимыми. Напрасно направляется на них и на их пропагандистов и злоба правительств, и различныя репрессивныя мры, и ненависть неудовлетвореннаго тщеславія: он уже проложили себ дорогу и ничто не может помшать им развиваться и стать идеалом всх обездоленных, лозунгом всх их попыток к освобожденію.

Капиталистическое общество так узко и мелочно, всякое широкое стремленіе в нем так подавляется, оно убивает столько хороших побужденій, оскорбляет в большей или в меньшей степени личное достоинство стольких людей, не могущих примириться с узостью господствующих в нем понятій, что если бы даже ему удалось заглушить на время голос современных анархистов, то скоро само угнетеніе вызвало бы к жизни новое поколніе их, такое же непримиримое.

Глава II.

Индивидуализм и солидарность.

«Анархія и коммунизм несовмстимы», говорят нам многіе недобросовстные противники, мало заботящіеся о выясненіи вопроса. «Коммунизм, это – организація; он стсняет развитіе личности, а потому мы не хотим его. Мы – индивидуалисты, анархисты и больше ничего», говорят с другой стороны нкоторые, даже искренніе люди – люди, которым хочется быть боле крайними, чм их товарищи, и которые, не обладая оригинальностью мысли, стараются преувеличить извстныя идеи, доводя их до абсурда. А около них группируются и т личности, которых правительствам всегда выгодно послать в среду своих противников для поселенія в ней раздора.

И вот анархисты начинают спорить об анархизм, коммунизм, иниціатив, организаціи, о вредном или полезном вліяніи группировки, об эгоизм и альтруизм и еще о масс вещей одна нелпе другой, потому что в результат этих споров между добросовстными противниками в конц концов оказывается, что вс стремятся к одному и тому же, только под различными названіями.

В самом дл, анархисты, заявляющіе себя коммунистами, первые готовы признать, что не личность создана для общества, а наоборот общество имет цлью доставить личности наиболе благопріятныя условія для ея развитія. Когда нсколько человк соединяются вмст и соединяют свои усилія, то они очевидно длают это для того, чтобы получить возможно большую сумму наслажденій при наименьшей трат сил. Они вовсе не имют намренія принести свою иниціативу, свою волю, свою личность в жертву какой-то отвлеченности, которая не существовала перед тм как они соединились и перестанет существовать, как только они разойдутся.

 

Сберечь свои силы и вмст с тм добиться от природы предметов необходимых для существованія, получить которыя можно только соединенными усиліями такова была, несомннно, цль первых начавших группироваться человческих существ; во всяком случа, эта цль, если и не была сознана, то молчаливо подразумвалась в первых человческих обществах, которыя, может быть, даже были временными и распадались как только намченное дло было выполнено.

Итак, никто из анархистов не собирается подчинить существованіе личности потребностям общества.

Полная свобода личности во всх проявленіях ея дятельности – таково наше общее требованіе. Когда же являются люди, которые отрицают организацію, признают только личность и говорят, что им нт дла до общества, что правилом поведенія должен быть личный эгоизм, что поклоненіе собственному я должно стоять выше всх гуманных соображеній, – и при этом считают себя боле крайними чм другіе, то это показывает только одно: что они никогда не изучали психической и физической организаціи человка и даже никогда не пытались отдать себ отчет в своих собственных чувствах; они не имют никакого представленія о жизни современнаго человка, о его физических, умственных и нравственных потребностях.

В современных обществах нам приходится иногда видть таких полных эгоистов: Делобелли, Гіальмары Эйкдали нердки и встрчаются не только в романах. Иногда – хотя и не особенно часто – случается встрчать таких людей, думающих только о себ, не видящих ничего в мір кром собственной личности. Если они сидят за столом, они без церемоніи берут себ лучшій кусок; они расточительны вн дома, в то время как их семья умирает с голоду. Они принимают как должное всевозможныя жертвы со стороны всх – отца, матери, жены, дтей – а сами спокойно сидят сложа руки, или без церемоній пользуются жизнью. Чужія страданія не идут в счет – лишь бы только в их собственном существованіи все шло гладко. Мало того, они даже не замчают, что другіе страдают ради них и из-за них: когда они сыты и довольны, им кажется, что и все человчество счастливо и отдыхает. Таков тип настоящаго эгоиста в абсолютном смысл слова, но это вмст с тм и тип вполн ничтожной личности. Даже самый отвратительный буржуа не приближается к этому типу: он все таки иногда любит своих близких или, во всяком случа, питает к ним какое-то чувство, похожее на любовь. Мы не думаем, чтобы даже самые искренніе сторонники индивидуализма хотли возвести этот тип в идеал будущаго человчества. С другой стороны и анархисты-коммунисты вовсе не хотят проповдовать для будущаго общества самопожертвованіе личности и ея отказ от собственнаго блага. Но, отрицая отвлеченное понятіе об «обществ», они отрицают вмст с тм и то отвлеченное понятіе об «индивидуум», которое стремились создать их противники, доводя, таким образом, теорію до абсурда.

Личность имет право на полную свободу, на удовлетвореніе всх своих потребностей – это несомннно. Но так как на земном шар существует больше милліарда таких личностей, если и не с равными потребностями, то с равными правами, то всм этим правам нужно дать удовлетвореніе так, чтобы они не мшали друг другу: иначе произойдет угнетеніе одних другими и совершаемая революція окажется безполезной.

Наш чудовищный общественный строй, основанный на антагонизм интересов, ставит людей в враждебное отношеніе друг к другу и заставляет их грызться для обезпеченія себ возможности существовать; это в значительной мр содйствует путаниц в понятіях. В настоящем обществ приходится быть или вором, или обкрадываемым, или угнетателем, или угнетаемым – середины нт. Тот, кто хочет помочь другому, часто рискует быть одураченным; отсюда плохо разсуждающій человк выводит заключеніе, что люди не могут жить не борясь друг с другом.

Анархисты же говорят, напротив, что общество должно быть основано на самой тсной солидарности. В том обществ, к осуществленію котораго они стремятся, счастье одного не должно, даже в самой малйшей степени, быть в ущерб другому; наоборот, благосостояніе одной личности должно вытекать из благосостоянія всх; если независимости или благополучію одной какой-нибудь личности будет нанесен ущерб, то нужно чтобы этот ущерб чувствовался и всми остальными, чтобы они в силу этого могли исправить сдланное зло. Пока же этот идеал не осуществится, пока эта цль не будет достигнута, вс ваши общества, будут только организованным произволом, против котораго угнетенныя личности будут имть полное право протестовать.

Если бы человк мог жить один, если бы он мог вернуться к первобытному состоянію, нам нечего было бы говорить о том, как он будет жить, каждый жил бы как хочет. Земля достаточно велика, чтобы дать пріют всм, но дала ли бы она достаточное для всх пропитаніе, если ее предоставить самой себ?

В этом далеко нельзя быть увренным; результатом, вроятно, явилась бы ожесточенная борьба между личностями, «борьба за существованіе» первобытных времен во всем ея ужас. Весь ход эволюціи пришлось бы начинать сначала: боле сильные стали бы притснять боле слабых, а затм их мсто заняли бы люди ловкіе, причем сила денег замнила бы собою силу физическую.

Если нам пришлось пережить весь этот період кровопролитія, нищеты и эксплуатаціи, называемый человческой исторіей, то это зависло именно от того, что человк был эгоистом в полном смысл слова, без всякаго смягченія, без всякаго противодйствующаго вліянія. Во всякой ассоціаціи он видл прежде всего удовлетвореніе своей непосредственной потребности. Когда ему представлялась возможность поработить боле слабаго, он длал это без всяких стсненій; он не видл ничего кром той работы, которую может произвести порабощенный, и не думал о том, что необходимость надзора за ним и необходимость подавлять в будущем различныя возстанія в конц концов потребует столько же труда и что выгодне было бы работать вмст, помогая друг другу. Таким образом установились власть и собственность, и если мы хотим их уничтожить, то уже во всяком случа не для того, чтобы начать съизнова всю прошлую эволюцію.

Если мы примем, что человком должен руководить лишь один чистый эгоизм, лишь поклоненіе собственному я, то это будет значить, что он должен броситься очертя голову в общую свалку и стремиться только удовлетворить самого себя, не заботясь о том, не мшает ли это кому-нибудь другому. Сказать это – значит сказать, что будущая революція должна произойти в пользу боле сильных, что новое общество должно быть основано на вчных столкновеніях между личностями. А если так, то нам нечего было бы ссылаться ни на какую идею всеобщаго освобожденія; тогда оказалось бы, что мы возмущаемся против современнаго общества только потому, что его капиталистическая организація мшает лично нам пользоваться его благами.

Возможно, что среди людей, называвших себя анархистами, и были такіе, которые становились на эту точку зрнія. Может быть именно от этого зависит факт измны и превращеній тх, которые сначала были самыми ярыми, а затм перешли в ряды защитников существующаго строя, потому что это оказалось для них боле выгодным.

Конечно, мы боремся с современным обществом потому, что оно не дает удовлетворенія нашим стремленіям, но мы понимаем, что в наших интересах, чтобы это удовлетвореніе потребностей было распространено на всх членов общества.

Человк всегда эгоист, он всегда стремится сдлать из своего я центр вселенной. Но по мр того, как его ум развивается, он начинает понимать, что если его я требует удовлетворенія, то есть и другія я, которыя требуют того же самаго и, чувствуя себя неудовлетворенными, начинают заявлять о своих правах. Вот почему мистики и сентименталисты стали проповдовать самоотреченіе и самопожертвованіе ради других.

Понемногу, однако, несмотря на продолжающуюся проповдь принесенія личности в жертву обществу – проповдь, не меньше грубой силы содйствовавшую его поддержанію – произвол начал смягчаться, предоставляя все большій простор развитію личности. Если узкій, дурно понятый эгоизм мшает развитію общества, то с другой стороны самоотреченіе и дух самопожертвованія оказываются вредными для личности. Не всякій может жертвовать собою для других, особенно если эти другіе ему посторонніе. В конц концов такое самопожертвованіе может оказаться даже вредным для человчества, потому что оно дает простор господству умов узких и эгоистических, в дурном смысл этого слова и таким образом доставляет преобладаніе наимене совершенному типу человчества. Чистый альтруизм в точном смысл слова точно также не может поэтому прочно утвердиться, как и эгоизм.

Но если, взятые в отдльности и доведенные до крайности, эгоизм и альтруизм оказываются оба вредными как для личности, так и для общества, то, соединившись в одно, они образуют третье начало, которое и должно лечь в основаніе будущих обществ. Это начало – солидарность.

Предположим, что нас нсколько человк и что мы соединяемся с цлью удовлетворенія какой-нибудь потребности. Если в нашей ассоціаціи нт ничего принудительнаго, никакого произвола, а она обусловливается исключительно нашими нуждами, то мы очевидно внесем в нее тм больше силы и энергіи, чм сильне мы будем чувствовать данную потребность. Вс мы участвуем в производств и вс имем очевидно право на потребленіе, а так как для того, чтобы имть возможность удовлетворить потребностям всх, эти потребности будут разсчитаны заране (включая сюда и новыя потребности, которыя можно будет предвидть), то в распредленіи продуктов без труда установится солидарность. Heдаром говорят, что взгляд человка может обнять больше чм сколько входит в его желудок: чм сильне будет у него какое-нибудь желаніе, тм дятельне будет он стремиться к его осуществленію, и таким образом произведет не только все то, что нужно для его сотоварищей, но сможет удовлетворить даже и тх, у которых явится желаніе обладать данным предметом только тогда, когда он будет уже существовать. Потребности человка безконечно разнообразны; также безконечно разнообразны будут виды его дятельности и средства к удовлетворенію этих потребностей, и именно это разнообразіе будет содйствовать общей гармоніи.

В нашем обществ, гд люди, для полученія необходимых для жизни предметов, привыкли всегда разсчитывать на чужой труд, они преслдуют только одну цль: достать себ побольше денег, чтобы имть возможность купить себ что угодно; а так как ручной труд едва позволяет человку не умереть с голоду, то всякій, кто может, старается добыть себ денег как-нибудь иным путем, только не трудом: один становится чиновником, другой журналистом (причем не останавливается и перед шантажем); тот, у кого есть нкоторый капитал, начинает торговать, увеличивать свой доход, обманывая своих сограждан, занимается спекуляціей и ажіотажем, или же эксплуатирует чужой труд. Люди прибгают к всевозможным низостям и не длают единственнаго дла, которое могло бы удовлетворить всх: не занимаются полезным, производительным трудом. Каждый заботится только о себ, совершенно не думая о тх, кому он наносит ущерб; отсюда тот безразсудный эгоизм, который стал, повидимому, единственным двигателем человческих поступков.

Но по мр того как человк развивается, он перестает жить только ради себя одного; тип дйствительно развитого эгоиста, это – человк который страдает от страданія окружающих, который не может наслаждаться, когда он знает, что его наслажденіе покупается благодаря недостаткам нашего общественнаго устройства, цною чужого страданія. В сред буржуазіи встрчаются люди с очень развитою чувствительностью; если вліяніе среды, воспитанія, наслдственности не помшает им думать об общественных бдствіях и отдавать отчет в собственной жизни, они начинают стараться по возможности облегчить эти бдствія путем благотворительности. Развиваются различныя благотворительныя учрежденія; но вслдствіе привычки смотрть на настоящее общественное устройство как на нормальное, а на бдность – как на явленіе долженствующее существовать вчно, вс эти учрежденія носят сухой, инквизиторскій характер.

Дло в том, что для человка родившагося, воспитавшагося, развившагося в тепличной атмосфер благосостоянія и роскоши, очень трудно, даже невозможно без каких-нибудь исключительных обстоятельств, начать сомнваться в законности того положенія, которым он пользуется. Что же касается разбогатвшаго выскочки, то для него это еще трудне, потому что он убжден, что достиг своего настоящаго положенія исключительно благодаря своему труду и своим талантам. Религія, политическая экономія и буржуазное самодовольство столько раз повторяли нам, что труд – наказаніе, а бдность – послдствіе непредусмотрительности, что трудно ожидать, чтобы человк, которому никогда не приходилось бороться с судьбой, не считал себя существом высшей породы. С того момента, когда он начнет в этом сомнваться, когда он примется изучать современное общественное устройство, если только он способен понять его недостатки, вс его удовольствія будут отравлены в самом их источник. Мысль, что роскошь, которою он пользуется, покупается цною бдствій цлой массы рабочих, что каждое его удовольствіе оплачено страданіями тх, кто жертвовал собою, чтобы создать его, сдлается для него источником страданій. И если в этом человк, наравн с чувствительностью, развито и стремленіе к борьб, то из него выйдет революціонер, борющійся с существующим общественным строем, который не может обезпечить ему даже умственнаго и нравственнаго удовлетворенія.

Не нужно забывать, в самом дл, что соціальный вопрос не исчерпывается одною матеріальною стороною жизни. Конечно, мы боремся прежде всего за то, чтобы вс были сыты, но наши требованія на этом не останавливаются: мы боремся, вмст с тм, и за возможность для всякаго развивать свои способности, пользоваться тми умственными наслажденіями, которых требует его мозг. Для многих анархистов вопрос правда ставится иначе, и отсюда-то и вытекают вс эти разнообразныя толкованія и споры об эгоизм, альтруизм и т. под. Вопрос о хлб – вопрос первостепенной важности, но для самаго успха революціи было бы очень опасно ограничиваться им одним, потому что в таком случа можно было бы принять и идеал соціалистическаго государства, которое может и должно обезпечить всм удовлетвореніе матеріальных потребностей.

Если бы будущая революція ограничилась в своих требованіях одним вопросом матеріальной жизни, ей грозила бы опасность остановиться на пол-пути, выродиться в какую-то оргію, посл которой революціонеры легко сдлались бы добычей штыков буржуазной реакціи. К счастью, этот вопрос, наиболе важный – мы вполн с этим согласны – для міра рабочих, совершенно лишенных, вслдствіе все боле и боле усиливающейся безработицы, возможности быть увренными в завтрашнем дн, не есть единственный вопрос, разршеніе котораго предстоит будущей революціи. Несомннно, что первое, что должны будут сдлать анархисты для обезпеченія успха революціи, это – завладть общественным богатством, призвать обездоленных, захватить магазины, орудія и землю, устроиться в здоровых квартирах, разрушить т трущобы, в которых они вынуждены жить теперь; возставшій народ должен будет уничтожить вс документы, устанавливающіе права на собственность; нотаріальные документы, кадастры, записи – все это должно будет быть пересмотрно и «очищено». Но для выполненія всей этой работы мало людей просто голодных: для этого нужны люди сознающіе свое личное достоинство, ревниво стоящіе за свои права, твердо стремящіеся к завоеванію их и умющіе их защитить. Вот почему для этого переворота недостаточно разршенія одного вопроса матеріальнаго обезпеченія. И вот почему, рядом с требованіем права на существованіе, которое ставят анархисты, возникают всевозможные вопросы науки, искусства, философіи, которые анархистам приходится изучать и выяснять, так что анархическія идеи должны обхватывать собою вс области человческаго знанія. Повсюду он черпают аргументы в свою пользу, повсюду он находят сторонников, которые приносят им свои требованія и свои знанія. Человческія знанія так обширны, что даже наиболе одаренные умы могут вмстить лишь часть их; поэтому идея анархизма не может сконцентрироваться в умах нскольких личностей, которыя начертали бы ей границы и предписали бы программу: она может разрабатываться только общими усиліями, когда каждый вкладывает в нее свои знанія, и это-то именно и составляет ея силу, потому что только такое сотрудничество всх может дать ей возможность стать выразительницей стремленій человчества.

    

Глава III.

Можно ли упрекнуть нас в отвлеченности?

«Ваши идеи слишком отвлеченны», часто говорят нам многіе из тх, кто думает, что, обращаясь преимущественно к рабочим, мы достигли бы своей пропагандой больших результатов, если бы не ставили вопросы так широко.

Выше мы уже видли, что само развитіе идей заставляет нас заниматься такими вопросами, которые не всегда доступны нашей публик; это – неизбжное явленіе, которому нам приходится подчиняться и против котораго мы ничего не можем сдлать. Не спорим, для людей только что начинающих знакомиться с общественными вопросами, наша литература кажется иногда сухой и отвлеченной; но разв наша вина, если таков сам предмет, который мы разсматриваем и должны разсматривать? Разв наша вина, если защищаемыя нами идеи тсно сплетаются между собою, сливаются со всми отраслями человческаго знанія и, в силу этого, заставляют всякаго, кто хочет выяснить их себ, заняться изученіем таких предметов, в которых он раньше вовсе не предвидл надобности? Да, кром того, разв предварительная работа, которой нам предлагают ограничиться, не сдлана уже тми соціалистами, которые были нашими предшественниками? Разв сама буржуазія не разрушает своего общества? Разв даже различные честолюбцы – радикалы и боле или мене истинные соціалисты – не стараются всми силами доказать рабочим, что современное общество ничего не может для них сдлать, что его нужно измнить? Анархистам остается только разобраться во всей этой громадной работ, привести ее в порядок и сдлать вывод. Их роль ограничивается тм, чтобы указать средства избавиться от угнетающаго нас зла, чтобы доказать, что устранить вс нежелательныя явленія, которыя так успшно критикуют разные стремящіеся ко власти буржуа, можно только тогда, если мы не будем довольствоваться измненіем только одной какой-нибудь части общей машины. Именно потому и сложна наша работа что идеи, с которыми нам приходится имть дло, сами по себ отвлеченны. Если бы мы согласились удовольствоваться одной декламаціей и голословными утвержденіями, то и наша задача, и задача наших читателей была бы очень легка. Не было бы ни трудных вопросов, ни надобности в аргументах и логик, потому что говорить и писать фразы в род: «Товарищи! хозяева нас грабят! Буржуа – негодяи, правительственныя лица – мошенники! Возстанем, убьем всх капиталистов, подожжем фабрики!» и т. под. очень нетрудно. Но вдь и до того, как начали это писать, эксплуатируемые убивали иногда своих эксплуататоров, угнетаемые совершали революціи, бдные возставали против богатых, и однако все это не измнило положенія. Правители смнялись; в 1789 году собственность перешла из однх рук в другія; посл того было сдлано еще нсколько революцій в надежд совершить новое ея перемщеніе, и все-таки правительства продолжают угнетать своих подданных, а богатые живут на счет эксплуатируемых ими бдняков; в этом отношеніи ничего не измнилось.

Затм, уже посл того, как эти мысли были высказаны в литератур, точно также были новыя революціи, и все-таки положеніе вещей осталось тм же! Дло в том, что недостаточно говорить и писать, что рабочаго эксплуатируют: нужно еще объяснить ему, что, мняя своих правителей, он не перестает быть эксплуатируемым и что если бы он даже сам стал на их мсто, он сдлался бы в свою очередь таким же эксплуататором, а позади него осталась бы эксплуатируемая масса, которая выставила бы против его господства т же самыя обвиненія, которыя он теперь выставляет против тх, кого он хочет смстить. Нужно объяснить кром того рабочим, каким образом буржуазія сумла привязать их к существующему обществу и заставить их защищать интересы эксплуататоров даже тогда, когда они думают, что защищают свои собственные, – все это благодаря такому устройству, которое не может дать рабочему ничего, кром никогда не исполняющихся общаній.

Само буржуазное общество, всей своей организаціей, основанной на антагонизм интересов, ведет рабочих к революціи; они всегда и длали революціи, но точно также всегда и дозволяли обратить их в пользу других, потому что они «не знали» заране. Роль пропагандистов состоит именно в том, чтобы «научить» рабочих, а чтобы «научить» нужно «доказать». Голословное утвержденіе может создать людей врующих, но не людей сознательных.

В т времена, когда даже у самых крайних соціалистов власть считалась основой всякой организаціи, имть только врующих не представляло никаких неудобств; это даже облегчало задачу тх, кто брался ими руководить: они могли ограничиваться одними утвержденіями и им врили или не врили, смотря по степени того вліянія, которое они сумли пріобрсти. А так как эти руководители вовсе не стремились к тому, чтобы их послдователи понимали, почему их заставляют дйствовать так или иначе, а требовали от них только вры, которая побуждала бы их слпо повиноваться полученным приказаніям, то им и нечего было ломать себ голову над доставленіем им аргументов. Масса врила в высших личностей, поставленных для того, чтобы думать и дйствовать за нее, и не нуждалась в знаніи: вдь у вождей есть, думала она, заране выработанный, готовый план общественнаго переустройства, который они приложат на практик, как только придут ко власти. Все, что требовалось от людей из толпы, это – умть драться и умирать. А как только вожди придут ко власти, народ может больше не безпокоиться: все будет сдлано в свое время.

Но с появленіем анархических идей все это измнилось. Отрицая необходимость «посланных свыше» личностей, борясь с властью, требуя для каждаго человка права и обязанности дйствовать только по его собственному желанію, вн всякаго принужденія, вн всякаго стсненія его свободы, считая личную иниціативу основой всякаго прогресса, всякой дйствительно свободной ассоціаціи, анархическая идея не может уже довольствоваться тм, чтобы создавать врующих: она должна стремиться, главным образом, создавать людей убжденных, знающих, почему именно они врят, людей, которые взвсили и обсудили представленные им аргументы и сами оцнили их. А это ведет к тому, что пропаганда становится боле трудной, боле отвлеченной, но вмст с тм и боле плодотворной.

Но раз поступки людей зависят только от их собственной иниціативы, то они должны имть возможность и приложить эту иниціативу. Для того же, чтобы она могла свободно согласоваться с дйствіями других, она должна быть сознательной, разумной, основанной на логик и фактах; чтобы вс отдельныя дйствія вели к одной общей цли, они должны основываться на одной общей иде, ясно понятой и хорошо выработанной, а только строгое, логическое и точное обсужденіе может повліять на ум ея сторонников и заставить их думать самостоятельно.

Этим и обусловливается наш способ дйствія: когда мы имем дло с какой-нибудь идеей, мы не извлекаем из нея фейерверка эффектных фраз, а разсматриваем ее со всх сторон и анализируем во всх подробностях, чтобы почерпнуть из нея вс возможные аргументы.

Совершить такой общественный переворот, к какому мы стремимся, а в особенности – как это желательно для нас – переворот повсемстный, конечно, дло нелегкое. Люди, живущіе в нашем обществ, мало склонны, как бы жестоко ни оказывалось по отношенію к ним это общество, стремиться, как стремимся мы, к полному общественному перевороту: они все таки привыкли видть в существующем обществ нкоторое обезпеченіе возможности благосостоянія для себя. Они понимают, что общество не исполняет своих общаній по отношенію к ним, но не могут понять необходимости его полнаго разрушенія: у каждаго есть в запас маленькая реформа, которая должна послужить смазкой для колес общественной машины и пустить ее в ход к вящему удовольствію всх. Поэтому они хотят знать, послужит ли этот переворот им во-вред или в пользу, и задают цлый ряд вопросов, из которых вытекает обсужденіе всх пріобртеній человческаго ума с цлью узнать, будут ли они продолжать существовать посл той революціи, которую мы стремимся вызвать.

Понятны, поэтому, т затрудненія, с которыми встрчается рабочій, когда перед ним ставится ряд вопросов, о которых благоразумно умалчивают в школах, вопросов, в которых ему трудно разобраться и о которых он, в большинств случаев, слышит в первый раз. А между тм, если он только хочет умть воспользоваться той свободой, к которой он стремится, если он не хочет потратить свои силы себ во вред, а главное – если он хочет умть обходиться без «посланных свыше» личностей, внимательное изученіе и разршеніе этих вопросов для него необходимо.

Когда перед пропагандистом анархической идеи возникает какой-нибудь, хотя бы самый отвлеченный, вопрос, он не может устранить этой присущей ему отвлеченности, не может обойти его молчаніем под тм предлогом, что его слушатели никогда не слыхали о нем или неспособны его понять. Все, что он может сдлать, это – изложить ее ясным, точным и сжатым языком, избгая тх слов, которыя один мой товарищ сравнил с многоножками, т. е. слов понятных только для посвященных, не зарывать мысль в громкой и напыщенной фразеологіи, не стремиться к фразам и эффектам – одним словом сдлать ее понятной и дать ей возможность проникнуть в массу. Но мы не можем уродовать идею под тм предлогом, что она недоступна этой масс.

Если только захотть оставить в сторон вс т вопросы, которых большинство читателей не поймет с перваго же раза, то пришлось бы удовольствоваться декламаціей и нанизываніем ничего не значущих фраз. Буржуазные фразеры слишком хорошо играют эту роль для того, чтобы мы стремились ее у них отнять.

Если рабочіе дйствительно хотят освободиться, они должны понять, что это освобожденіе не придет само собою, что его нужно завоевать и что саморазвитіе есть одна из форм соціальной борьбы. Возможность и продолжительность их эксплуатаціи буржуазным классом обусловливается их невжеством; если они хотят быть способными освободиться матеріально, они должны сумть освободиться и умственно. А если они останавливаются перед трудностями этого освобожденія, зависящаго исключительно от их желанія, что же будет когда они станут лицом к лицу с трудностями боле активной борьбы, гд потребуется несравненно большая сила воли и характера?

Несмотря на всю безполезность, на весь вредный характер буржуазіи, в умах нкоторых из ея представителей, во всяком случа, сосредоточились вс научныя знанія, нужныя для развитія человчества, и если мы не хотим, чтобы революція была шагом назад, нужно, чтобы рабочій оказался способным замнить того буржуа, котораго он хочет свергнуть, чтобы он не задержал своим невжеством развитіе уже пріобртенных знаній. Если даже он не может как слдует владть этими знаніями, он должен быть, во всяком случа, способным их понять, когда ему придется с ними столкнуться.

Мы вполн понимаем, что терпть трудно, что человк, который голодает, хотл бы, наконец, дожить до того дня, когда он сможет утолить свой голод, что тм, которые едва переносят иго власти и ждут с нетерпніем возможности его свергнуть, хотлось бы слышать слова, соотвтствующія их настроенію, выражающія их ненависть, их желанія, их стремленія, их жажду справедливости. Но как бы сильно ни было это нетерпливое ожиданіе, как бы ни были законны эти требованія и потребность их осуществленія, идея тм не мене прокладывает себ дорогу лишь постепенно и овладвает умами только тогда, когда она созрет и выработается.

Вспомним, что та буржуазія, которую мы хотим свергнуть, употребила цлые вка на то, чтобы подготовиться к сверженію королевской власти, и подумаем, сколько еще нам предстоит подготовительной работы! В XIV-м вк, когда Этьен Марсель сдлал попытку захватить власть в пользу буржуазіи, уже организованной в то время в корпораціи, эта буржуазія уже чувствовала свою силу; она уже давно стремилась к власти и организовывалась с этою цлью, уже давно была образована, развита и работала над своим освобожденіем в форм борьбы общин с феодализмом. И, несмотря на все это, прошло еще четыре вка прежде, чм она достигла этой давно желанной цли.

Конечно, мы надемся, что нам не придется так долго ждать нашего освобожденія от буржуазной эксплуатаціи. Разложеніе буржуазіи уже теперь, посл такого короткаго владычества, быстро ведет ее к паденію; но не будем забывать, что если в 89 году буржуазія сумла утвердить свое господство вмсто владычества «божественнаго права», то это потому, что она была умственно готова к этому, и что чм быстре идет теперь ея паденіе, тм больше должны мы, рабочіе, спшить умственно подготовиться – не к тому, чтобы замнить ее у власти, которую мы должны уничтожить, – а к тому, чтобы организоваться так, чтобы никакая новая аристократія не могла стать на мсто свергнутой буржуазіи.

Итак, повторяем, раз мы признали идею свободной иниціативы личности, мы должны сдлать так, чтобы эта личность могла разсуждать и пользоваться своей иниціативой. Если же у нея не хватает силы воли освободиться от собственнаго невжества, то как же она сможет внушить другим то, чего сама не могла узнать? Не будем, поэтому, бояться обсуждать хотя бы самые отвлеченные вопросы: всякое ршеніе их есть шаг вперед по пути к освобожденію.

Раз мы отрицаем необходимость вождей, мы должны стремиться к тому, чтобы знанія, сосредоточивавшіяся прежде в их умах, растворились в умах толпы, а для этого есть только одно средство: это, не переставая, идти вперед и заставить толпу интересоваться тми вопросами, которые интересуют нас. Опять...

<...>[1]

...правильности его функціонированія? Дает-ли общество, управляемое всевозможными властями, королями, священниками и купцами, простор широким, гуманным идеям и не старается ли оно, напротив, подавить их? Не пользуется-ли оно для угнетенія слабых сильными грубой силой денег, отдающей наиболе безкорыстных и наимене эгоистичных людей в распоряженіе корыстолюбивых и беззастнчивых?

Достаточно изучить механизм буржуазнаго общества, чтобы увидать, что от него нельзя ждать ничего хорошаго. В самом дл, стремленіе ко всему доброму и прекрасному должно было быть очень живучим в человк, если его до сих пор не подавило то корыстолюбіе, тот узкій, безсмысленный эгоизм, который наше оффиціальное общество прививает ему с колыбели. Это общество основывается, как мы уже говорили, на антагонизм интересов и длает из каждаго человка врага другого. Интерес продавца противуположен интересу покупателя; скотовод и земледлец только и хотят, чтобы хозяйство сосда пострадало от эпидеміи или града, чтобы продать подороже свои собственные продукты; иногда они, кром того, обращаются к государству, которое «покровительствует» им, налагая высокія пошлины на их конкуррентов; развитіе машин вносит все большее и большее раздленіе в среду рабочих: они оказываются выброшенными на улицу и борятся друг с другом за полученіе работы, спрос на которую становится все ниже и ниже предложенія. Все в нашем традиціонном обществ ведет к противуположенію интересов. Почему, напримр, существует бдность и безработица? Потому что магазины переполнены товарами. Почему людям до сих пор не пришло в голову сжечь их, или завладть ими в свою пользу, чтобы создать т рынки, которых их эксплуататоры ищут в далеких странах, и получить ту работу, в которой им отказывают теперь? «Потому что они боятся полиціи», отвтят нам. Этот страх несомннно существует, но его одного еще недостаточно для объясненія такой бездятельности со стороны бдняков. Сколько бывает в ежедневной жизни случаев, когда человк может сдлать какое-нибудь зло без всякаго риска, и все таки не длает его, из каких-то других соображеній, помимо страха полиціи. Да кром того, если бы вс бдняки какого-нибудь большого города, напримр Парижа, собрались вмст, то их оказалось бы так много, что им нечего было бы бояться полиціи: они могли бы выдержать борьбу с нею в теченіе цлаго дня, а за это время очистить магазины и хоть раз насться досыта. Разв страх удерживает людей, идущих в тюрьмы за бродяжничество и нищенство, между тм как для них было бы нисколько не опасне взять самим то, что они теперь выпрашивают? Нт, все зависит оттого, что помимо страха у людей есть общественные инстинкты, которые мшают им длать зло ради зла и заставляют их подчиняться самым большим стсненіям только потому, что они считают их необходимыми для правильнаго функціонированія общества.

 

Неужели можно было бы силой поддержать уваженіе к собственности, если бы в ум людей не существовало вмст с тм понятія о ней как о чем-то законном, пріобртенном личным трудом? Разв когда-нибудь самыя суровыя наказанія мшали нарушать ее тм, кто, не заботясь, законна она или незаконна, хотл жить на чужой счет? Если бы у людей в самом дл была та наклонность ко злу, которую им приписывают, то можно себ представить, что произошло бы, когда, разобравшись в своем бдственном положеніи, они увидали бы, что его причина лежит в частной собственности: общество перестало бы существовать, а вмсто него воцарилась бы «борьба за существованіе» в самом жестоком смысл слова; это было бы настоящее возвращеніе к варварству. Именно его стремленіе к «добру» было причиной того, что человк всегда позволял себя угнетать, порабощать, обманывать и эксплуатировать и что до сих пор он избгает пользоваться, хотя бы для своего окончательнаго освобожденія насильственными средствами.

В сущности, когда нам говорят, что человк дурен сам по себ, и что ни на какое измненіе в этом отношеніи разсчитывать нечего, это сводится к слдующему разсужденію: «Человк дурен, общество плохо устроено; к чему же терять время на достиженіе для человчества такого совершенства, которое для него невозможно? Постараемся лучше, по возможности, проложить дорогу себ самим. И если даже наши удовольствія будут куплены цною слез и крови тх жертв, которыми мы усем наш путь, то не всё ли равно? Нужно топтать других, если не хочешь быть самому растоптанным, а затм пусть тот, кто падает, устраивается как хочет!»

Привиллегированные классы сумли установить свое господство, усыпить рабочих и превратить их в своих защитников, сначала общая им лучшую жизнь – в другом мір, – затм, когда вра в Бога исчезла, проповдуя мораль, патріотизм, общественную пользу и т. под., наконец, в настоящее время, внушая им надежду на то, что всеобщее избирательное право даст им всевозможныя реформы и улучшенія, в дйствительности не осуществимыя (потому что нельзя уничтожить зло современнаго общества до тх пор пока не разрушена самая причина этого зла, пока не преобразовано само общество); но пусть только эти эксплуататоры бдняков попробуют провозгласить чистое право сильнаго, и они увидят, долго-ли продолжится их господство: на силу им отвтят силой!

В т времена, когда человк впервые начал группироваться с другими себ подобными, он был, вроятно, скоре еще животным, чм человком и представленія о нравственности и справедливости у него не существовало. Ему приходилось бороться с другими животными, бороться со всей окружающей природой; первыя человческія общества были, поэтому, вызваны по всей вроятности не чувством солидарности, а необходимостью соединить отдльныя силы. Эти общества, несомннно были вначал лишь временными и имли в виду лишь ловлю добычи, устраненіе различных препятствій, а поздне – отраженіе или уничтоженіе нападающаго врага. Только по мр того, как общества функціонировали, люди начали понимать всю их важность; общества стали тогда переживать первоначально намченную цль и понемногу сдлались постоянными.

Но в то же время эта жизнь, полная непрерывной борьбы должна была неизбжно развить в личностях кровожадные и деспотическіе инстинкты: слабым приходилось подчиняться гнету сильных, а иногда и служить им в пищу. Лишь гораздо поздне, вроятно, наступило время, когда наравн с силою начала господствовать хитрость.

Нужно сознаться, что когда мы изучаем человка в эту раннюю пору его существованія, он представляется нам довольно несимпатичным животным; но раз он мог развиться до своего теперешняго состоянія, раз он мог усвоить себ понятія и идеи, которыя отсутствовали у него раньше, то почему бы ему остановиться на этой точк и не пойти дальше? Отрицать возможность дальнйшаго прогресса было бы также нелпо, как если бы, в то время когда человк жил в пещерах и не имл ничего другого для своей защиты кром каменнаго оружія или палки, кто-нибудь сказал, что он никогда не будет способен строить блестящіе города и пользоваться паром и электричеством. Почему человку, сумевшему приспособить к своим нуждам подбор домашних животных, не сумть направить свой собственный подбор по пути добра и красоты, о которых он уже начинает составлять себ понятіе?

Человк мало по малу развивался и продолжает развиваться каждый день. Его понятія подвергаются постоянным измненіям. Физическая сила, если и служит до сих пор авторитетом, то во всяком случа уже не является предметом прежняго поклоненія. Развились представленія о нравственности, справедливости, солидарности; теперь они уже пріобрли такую силу, что привиллегированные классы должны, для поддержанія своих привиллегій, внушать людям, что их эксплуатируют и угнетают для их же пользы.

Но этот обман не может длиться долго. Люди уже начинают чувствовать, что им тсно в нашем плохо устроенном обществ; стремленія, зародившіяся цлые вка тому назад, но до сих пор бывшіе лишь неполными и единичными, начинают принимать опредленную форму и находить себ сочувствіе даже в рядах тх, кого можно включить в число привиллегированных личностей нашей современной общественной организаціи. Нт ни одного человка, который бы хоть раз в жизни не почувствовал себя возмущенным против современнаго общества, находящагося под властью умершаго прошлаго, – общества, которое точно задалось цлью оскорблять нас во всх наших чувствах, поступках и стремленіях, и от котораго человк тм больше страдает, чм больше он развивается. Идеи свободы и справедливости получают боле опредленное выраженіе, люди, провозглашающіе их, еще пока составляют меньшинство, но меньшинство уже настолько сильное, что правящіе классы начинают безпокоиться и бояться.

Итак, мы видим, что, подобно всм другим животным, человк есть ничто иное как продукт процесса развитія, обусловленнаго средою, окружающей его, и условіями существованія, которым он должен подчиняться или с которыми должен бороться. Но в отличіе от других животных – или, по крайней мр, в большей степени, чм они – он выучился понимать свое происхожденіе и имть извстныя стремленія по отношенію к будущему; от него самого зависит поэтому устранить то зло, которое ошибочно считают связанным с самим его существованіем. А раз он создаст себ иныя условія жизни, то он измнится и сам.

Помимо этого, вопрос можно формулировать слдующим образом: имет ли право человк – хорош он или дурен – жить как ему хочется и возмущаться когда его эксплуатируют или когда его хотят принудить к таким условіям жизни, которыя внушают ему отвращеніе? В настоящее время люди, стоящіе у власти и пользующіеся привиллегіей матеріальнаго благосостоянія, считают себя лучшими, но стоит только «худшим» свергнуть их, занять их мсто и помняться ролями, как у них будет ровно столько же права считать себя лучшими, как и у тх.

Существованіе частной собственности, вслдствіе которой все общественное богатство сосредоточивается в руках немногих, дало этим немногим возможность жить паразитами на счет эксплуатируемой массы, весь труд которой идет на поддержаніе их роскошной и бездятельной жизни или на защиту их интересов. Такое положеніе, в несправедливости котораго т, которые страдают от него, уже уврились, не может долго продолжаться. Рабочіе потребуют возможности свободно пользоваться продуктами своего труда и, если им будут продолжать в этом отказывать, прибгнут к возстанію; тогда буржуазія может сколько угодно прятаться за соображеніе о том, что человк вообще дурен: революція все равно совершится. И вот, если дйствительно человк неспособен к совершенствованію – а мы видли, что это неврно, – тогда начнется борьба аппетитов; буржуазія, как бы не была она жадна, окажется во всяком случа побжденной, потому что она будет в меньшинств. Если же человк дурен только потому, что его длают таким существующія учрежденія, то он сможет подняться до такого общественнаго строя, который будет содйствовать его нравственному, умственному и физическому развитію, и сумет преобразовать общество в направленіи солидарности интересов. Но, как бы то ни было, революція во всяком случа, произойдет. Сфинкс ставит перед нами этот вопрос и мы без страха отвчаем на него, потому что мы, анархисты – разрушители законов и собственности – знаем ключ к его разгадк.

Глава V.

Собственность.

Прежде, чм продолжать изложеніе наших взглядов, не лишнее будет разсмотрть т учрежденія, к уничтоженію которых мы стремимся, т основы, на которых покоится современное буржуазное общество, и объективную цнность этих основ; вмст с тм мы увидим, почему нельзя преобразовать общество, не измнив всей его организаціи цликом и почему, пока это измненіе не совершится, никакое улучшеніе в нем не будет дйствительно. Мы увидим вмст с тм, какія именно причины заставили нас сдлаться анархистами и революціонерами.

Защита частной собственности и ея передача по наслдству – вот основы современнаго общественнаго строя. Из нея вытекает правительственная власть, современная семья, судебная власть, армія, – вс эти гнетущія и разоряющія нас учрежденія. Есть еще религія, но мы не будем заниматься ею: наука, хотя и буржуазная, уже убила ее. Оставим мертвых в поко.

Мы не имем в виду дать историческій обзор развитія собственности: соціалисты всх фракцій уже длали это много раз и вполн доказали, что она есть ничто иное, как результат воровства, обмана или пользованія правом сильнаго. Нам остается только привести нкоторые факты в доказательство ея несправедливости и показать, что именно от нея происходят вс т бдствія, от которых мы страдаем. Вмст с тм, мы увидим, что вс предложенныя реформы – не боле как приманки, способныя только усыпить эксплуатируемых, и что для устраненія существующаго зла нужно уничтожить его в самом его источник – собственности и капитализм.

Современная наука показала нам, что земля образовалась из космическаго вещества, отдлившагося от солнечной туманности. Вслдствіе вращенія вокруг своей оси и вокруг центральнаго свтила это ядро сгустилось и, как дтище солнца, начало, подобно произведшему его свтилу, свтить собственным свтом в вид маленькой звзды среди млечнаго пути. Поздне, масса его охладилась, перешла из газообразнаго состоянія в жидкое и полу-жидкое, а затм, все больше и больше уплотняясь, стала совершенно твердой. При этом газы, находившіеся в раскаленной масс, образовали между собою различныя соединенія и дали начало тому основному матеріалу, который входит в состав земли – минералам, металлам, атмосферным газам.

По мр того, как земля все больше и больше охлаждалась, дйствіе воды и атмосфернаго воздуха на минералы давало начало слоям почвы; вмст с тм, соединеніе водорода, кислорода, углерода и азота произвело, в глубин вод, нчто врод органической студенистой массы, не имвшей ни опредленной формы, ни органов, ни сознанія. Эта масса обладала однако способностью двигаться, выпуская из себя отростки в том направленіи, в котором она хотла перемщаться, или, врне, в котором на нее дйствовало извстное притяженіе, и способностью ассимилировать захваченныя ею постороннія тла и ими питаться; наконец, у нея была еще одна способность: длиться, по достиженіи извстной ступени развитія, на двое и, таким образом, давать начало новому организму, вполн сходному с первым.

Таково скромное начало существованія человчества – настолько скромное, что лишь гораздо поздне, посл долгой эволюціи, посл образованія цлаго ряда типов в цпи живых существ, стало возможным отличить животное от растенія. Прослдить здсь весь ряд форм до человка значило бы изложить тот ход эволюціи, который современная наука объясняет так ясно и так понятно для всякаго непредубжденнаго человка. Нам остается только отослать к ней читателя, а самим воспользоваться лишь нкоторыми фактами для доказательства той мысли, что часть земли была произвольно захвачена группой личностей, обративших ее в свою собственную пользу и в пользу своих потомков, в ущерб, как мене благопріятно поставленным личностям, так и будущим поколніям.

Очевидно, что такое объясненіе появленія человка на земл разрушает вс чудесные разсказы о его сотвореніи. В нем нт мста ни богу, ни какой бы то ни было другой творческой сил; человк есть ничто иное, как продукт эволюціи жизни земли, которая сама есть результат извстнаго соединенія газов, а эти газы, в свою очередь, прошли через цлый ряд превращеній, прежде чм, соединившись при надлежащей плотности и в надлежащих пропорціях, дать начало первому проявленію жизни. Но если мы устраним таким образом представленіе о сверхъестественном происхожденіи человка, то точно также теряет под собою почву и представленіе о божественном происхожденіи общества в том вид, в каком оно существует, с его раздленіем на богатых и бдных, на управляющих и управляемых. Государственная власть, столько времени опиравшаяся на легенду о своем сверхестественном происхожденіи и державшаяся по меньшей мр постольку же этой легендой, поскольку и грубой силой, уже подается под напором критики и грозит разрушиться; в настоящее время ей приходится уже прятаться за всеобщее избирательное право и закон большинства. Она могла существовать только до тх пор, пока не подвергалась критик, а теперь, как мы увидим ниже, держится только благодаря сил. Мы можем поэтому сказать, что под вліяніем этой критики собственность и власть постепенно умирают: то, что обсуждается, уже не пользуется авторитетом; то, что опирается только на силу, может точно также и быть разрушено силою.

Растеніе питается на счет минеральнаго міра и атмосферы, животное – на счет растенія и уже гораздо поздне – на счет других животных, но во всем этом нт никакой заране изобртенной іерархіи живых существ, никакого плана, созданнаго Творцом міра или Природой; взятой в отвлеченном смысл. Никм не предустановлено, чтобы растеніе должно было служить в пищу животному, животное и растеніе – в пищу человку, а одна категорія людей – быть слугами другой и доставлять этим избранным возможность наслаждаться жизнью. Во всем этом нт ничего кром эволюціи, совершающейся под вліяніем естественных законов: сгущеніе газов дало начало минералам; питаться этими минералами мог только растительный мір, который, превращая их в органическія вещества, сдлал возможным впослдствіи развитіе жизни животной.

Если же мы признаем это эволюціонное происхожденіе человка, то для нас станет очевидным, что и посл появленія на земл первых мыслящих существ, для облегченія их дальнйшаго развитія не нужно было содйствія никакого Провиднія, никакого высшаго существа, которое дало бы в удл одним власть над своими ближними, другим – собственность на землю, а большинству – нужду и лишенія, повиновеніе своим господам и, как единственную функцію – работу в пользу этих послдних.

Но дло в том, что борьба за существованіе была вначал единственною основою жизни; единственной заботой человка было състь другого, чтобы не быть съденным самому. Когда же люди начали безсознательно пользоваться иным, гораздо боле высоким принципом, – принципом ассоціаціи для совмстной борьбы, – то в образовавшемся таким образом обществе должно было неизбжно проявиться стремленіе к борьбе и господству, переданное человку по наследству от предыдущих поколеній. Личности, у которых это стремленіе было сильне, взяла верх над тми, у которых оно было слабе. Установившаяся таким образом власть видоизмнялась затм сообразно развитію человческаго ума; общественный строй подвергался различным превращеніям соотвтственно тому, царили ли в обществ сила, религіозный дух, или коммерческій разсчет. В этих разнообразных формах власть удержалась до наших дней и будет держаться до тех пор, пока человк не избавится от своих ошибок и предразсудков, не завоюет себе независимость и не перестанет порабощать других, из боязни быть самому порабощенным боле сильными.

Когда легенда о божественном происхожденіи власти и собственности оказалась разрушенной самой буржуазной наукой, буржуазія постаралась дать им другую основу, более прочную и более естественную. Политико-экономы возвели в «естественные законы» т факты общественной жизни, которые в дйствительности происходят от плохой организаціи общества, приняли их за причину того, чего они в сущности являются лишь слдствіями, и украсили вс эти нелпости названіем науки. Чтобы узаконить самыя безобразныя общественныя преступленія, самую страшную эксплуатацію со стороны капитализма, они хотли свалить всю вину в существующей бдности на самих же бдняков; они возвели в закон самосохраненія общества самый уродливый эгоизм, который, как мы видли выше, может вести лишь к общественным столкновеніям, к трат сил и общественному регрессу, – если только он не смягчается другим, боле развивающим и боле гуманным началом – солидарностью.

 

Буржуазное общество основано на капитал, а этот послдній является в форм денег; но, чтобы замаскировать ту исключительную роль, которую он играет в производств и обмн, политико-экономы включают в понятіе о капитале все. Человк, который женится и производит на свт дтей, затрачивает капитал, но вмст с тм и создает его вновь, потому что ребенок, когда он выростет, сдлается в свою очередь капиталом! Мышечная сила, которую рабочій тратит в производств есть капитал! Замтим, что помимо своих рук рабочіе всегда вносят в свою работу – какова бы она ни была – и извстное количество умственнаго труда, часто превышающее соотвтственный труд предпринимателя; но так как, в таком случа, пришлось бы считать на долю рабочих двойную пропорцію капитала, а это стеснило бы политико-экономов в их разсчетах, то они и обходят этот факт молчаніем.

Но так как сведеніем всей человческой дятельности на понятіе о капитал все таки нельзя объяснить происхожденіе капитала, то они и изобрли слдующее: «капитал – это та доля пріобртеннаго трудом, которую предусмотрительные люди не потребили сразу, а сберегли в виду будущих потребностей. » И вот здсь-то интересно сдлать нкоторый разсчет.

Всякій капитал, пущенный в оборот, говорят политико-экономы, должен принести: 1) извстную сумму, равную затраченной, чтобы цликом возстановиться, и 2) извстную прибыль, представляющую как бы страховую премію за риск, которому подвергается капитал. А так как рабочій, которому платят за его труд, ничм не рискует, то он имет право лишь на первую долю, которая даст ему возможность возмстить потраченный им капитал, т. е. питаться, одваться, имть помщеніе и вообще возстановлять свои силы. Имть дтей он должен не больше, чм позволяет ему избыток его заработка.

Что же касается хозяина, то это – дло совсм другое. Он вносит прежде всего первоначальный капитал, который идет на плату рабочим и на необходимыя покупки и представляет собою сумму тх удовольствій, которых он лишал себя в прошлом. Как и капитал рабочаго, этот капитал должен прежде всего возстановить самого себя и кром того принести еще страховую премію за риск; эта премія составит прибыль эксплуататора. Кром того, если дло идет о промышленном предпріятіи, то в него вкладывается еще и стоимость построек и машин, которая также должна вернуться капиталисту и принести ему страховую премію. Мало того: его ум, тоже представляет собою капитал, и капитал не малый. Капиталист должен сумть выгодно помстить свой капитал, должен умть управлять своими длами и самим собою узнавать, какіе предметы выгодне производить, гд существует на них спрос и т. под. Этот третій капитал тоже должен быть возвращен ему из его предпріятія. Прибавьте к этому, что, если предприниматель – инженер, ученый, врач, то вознагражденіе должно быть еще гораздо больше, потому что для образованія этого капитала потребовалось много затрат, а слдовательно, и возстановленіе его стоит дороже.

Затм, раз только это тонкое различіе между различными элементами, участвующими в производств, установлено, то существующее распредленіе оказывается вполн справедливым: капиталист получает свои три доли из общаго продукта – вот и все. Вдь рабочій получил свою часть, чего же ему еще нужно? Пусть тоже сберегает, а затм вложит свои сбереженія в какое-нибудь промышленное предпріятіе; тогда он тоже будет получать тройную долю. Если он хочет чего-нибудь добиться, пусть прежде всего научится ограничивать себя! Пусть не тратит безсмысленно своих денег по кабакам! Пусть не производит на свт так много дтей! Борьба тяжела и человк должен умть отказывать себ в удовольствіях в настоящем, если хочет увеличить их в будущем!

Ршаются ли господа экономисты, толкующіе нам об ум капиталистов, утверждать, что тот, кто наживает милліоны биржевой игрой, спекуляціями и монопольным захватом, тратит в милліон большую умственную силу, чм – я не говорю уже рабочій, котораго можно считать артистом своего дла, – но даже самый простой рабочій, в самом обыденном ремесл? Возьмите любого рабочаго – из тх, кому судьба наиболе благопріятствует, кто получает сравнительно хорошую заработную плату, никогда не остается без работы, никогда не болет. Сможет ли этот рабочій жить той широкой жизнью, которою должны были бы пользоваться вс, сможет ли он удовлетворять, продолжая работать, всм своим физическим и умственным потребностям? Да что об этом говорить: он не сможет удовлетворить даже сотой доли своих потребностей, если даже он будут у него самыя ограниченныя, а если он захочет сберечь себ хоть что-нибудь на старость, то ему придется еще больше сокращать их. И все таки, как бы он ни был бережлив, ему никогда не удастся скопить столько, чтобы имть возможность жить не работая. Сбереженій, сдланных в производительную пору его жизни, едва хватит на пополненіе того дефицита, который принесет с собою старость – если только он не получит наслдства или, вообще, в его жизни не произойдет какой-нибудь счастливый случай, не имющій ничего общаго с трудом.

А сколько на одного такого привиллегированнаго рабочаго приходится бдняков, никогда не имющих возможности утолить свой голод! Развитіе машин дает возможность эксплуататорам уменьшить свои рабочій персонал; безработных рабочих, которые понижают заработную плату и увеличивают безработицу, становится все больше и больше; кром того, заработок уменьшается еще вслдствіе болзней, так что, в конце концов, рабочій, пользующійся достатком, все больше и больше обращается в ми: он не только не может разсчитывать выбраться из нужды, но если буржуазное общество продержится еще долго, ему предстоит все глубже и глубже погружаться в нее.

Представим себ теперь случай, когда такой достаточный рабочій, вмсто того чтобы продолжать откладывать свои сбереженія в вид денег, заводит, накопив нкоторую сумму, собственное предпріятіе. Это точно также длается все мене и мене осуществимым, потому что примненіе машин требует соединенія очень больших капиталов и не дает возможности существовать отдльному предпринимателю; но допустим, что это возможно и что наш самостоятельный рабочій-хозяин работает один. Если политико-экономы правы, говоря, что всякая человческая способность представляет собою капитал, вложенный в предпріятіе и обогащающій ея обладателя, то мы видим здсь человка, вложившаго и денежный капитал, и капитал в вид рабочей силы, и капитал умственный; а так как ему при этом не с км длиться, то очевидно его капитал должен скоро удесятериться, а сам он – сдлаться милліонером.

В дйствительности же рабочих, которые бы работали одни, сами на себя, почти не существует, а мелкій хозяин, нанимающій двух или трех человк, живет лишь очень немногим лучше своих рабочих, причем он должен работать столько же, как и они, если не больше, потому что ему постоянно грозят различные платежи; он не может разсчитывать ни на какое улучшеніе своего положенія и должен считать себя счастливым, если ему удастся удержаться на высот своего сравнительнаго благосостоянія и избгнуть банкротства. Большіе доходы, крупныя состоянія, широкая жизнь составляют привиллегію только крупных собственников, крупных акціонеров, крупных фабрикантов, крупных спекуляторов, которые сами не работают, а нанимают цлыя сотни рабочих. Это ясно показывает, что капитал – дйствительно накопленный труд, но только труд других, собравшійся в руках одного грабителя.

Самым лучшим доказательством основного недостатка нашей общественной организаціи является тот факт, что машины – этот величайшій шаг вперед, результат всх накопленных знаній, переходивших из поколнія в поколніе, машины, которыя должны были бы пойти на пользу всх человческих существ, которым он облегчают жизнь, увеличивая их производительную силу и уменьшая труд – в дйствительности приносят рабочим только усиленіе их нужды и лишенія. Из употребленія машин извлекают пользу одни капиталисты, потому что машины дают им возможность сокращать рабочій персонал и, кром того, вслдствіе розни, устанавливающейся благодаря безработиц между занятыми и незанятыми рабочими, понижают заработок первых, так как нужда заставляет их соглашаться на всякую предложенную плату, даже если она ниже суммы, необходимой для пропитанія их самих и их семьи. Так называемые естественные законы оказываются, таким образом, нарушенными благодаря их же собственному дйствію, а это показывает, что если даже это и «законы», то, во всяком случа, не законы «естественные».

С другой стороны, очевидно и то, что при всх своих капиталах, при всх своих машинах, капиталисты не могли бы ровно ничего производить без помощи рабочих, тогда как рабочіе, если бы они согласились между собою и соединили свои силы, могли бы отлично обходиться без капиталистов. Но дло не в том. Мы хотим сдлать из сказаннаго только тот вывод, что раз капиталисты не могут ничего достигнуть без помощи рабочих, то из этого слдует, что самым важным фактором в производств являются именно эти послдніе и что им должна была бы доставаться наибольшая доля продукта. Отчего же происходит, что эта доля идет, наоборот, капиталистам, что чм меньше они работают, тм больше получают, тогда как рабочіе чм больше производят, тм больше усиливают безработицу и уменьшают свои шансы стать потребителями? Каким образом происходит, что чм больше магазины ломятся под тяжестью продуктов, тм больше производители умирают с голоду, и что, богатство, которое должно было бы быть источником всеобщаго довольства, становится, наоборот, причиной бдности того, кто его создал?

Из сказаннаго мы видим, что частная собственность доступна только для того, кто эксплуатирует других. Исторія человчества показывает нам, что эта форма собственности не существовала в первых человческих обществах, а начала выдляться из общей собственности рода или клана лишь на гораздо боле поздней ступени эволюціи – одновременно с выдленіем семьи из первоначальнаго смшенія полов. Это, конечно, не могло бы считаться аргументом против ея законности, если бы только она не была основана на произвол; мы хотим только показать этим, как мало цны имют аргументы защитников буржуазіи, утверждающих, что собственность существовала всегда в таком вид, как теперь.

Да кром того, разв т люди, которые теперь так возмущаются против анархистов, собирающихся отобрать у них силой их собственность, церемонились сколько-нибудь в 1789 году, когда они отбирали собственность у дворянства, или когда они обманывали надежды крестьян, которые взялись за дло и стали вшать аристократов-помщиков, разрушать замки и завладвать помстьями? Разв цлью всх этих конфискацій и продаж – фиктивных или по непомрно дешевым цнам – не было ограбить в свою пользу как прежних собственников, так и крестьян, разсчитывавших также получить свою долю? Разв это не было простым проявленіем права сильнаго, которое они только прикрывали законными формами? Разв это лишеніе собственности не было еще боле несправедливым, чм наше – даже если бы признать, что наше несправедливо, что совершенно неврно? Оно совершалось не в пользу коллективности, а ради обогащенія нскольких торгашей, которые поспшили объявить войну нападавшим на замки крестьянам и начали разстрливать их как разбойников. Поэтому, когда буржуазію хотят заставить отдать свою собственность, ей нечего жаловаться, что ее грабят: сама эта собственность есть продукт кражи.

Глава VI.

Семья.

Собственность, семья и власть развивались параллельно. Раз только люди соединились между собою под вліяніем потребности устранить какое-нибудь препятствіе, о которое безполезно разбивались вс их единичныя усилія, прибыль, получаемая от этого соединенія сил, должна была, несомннно, длиться между всми. А так как, с другой стороны, общества были временными и их существованіе обусловливалось только достиженіем непосредственнаго результата, то эти первыя человческія группы должны были быть – как это мы видим у нкоторых млекопитающих и у человкообразных обезьян, – группами семейными, т. е. такими, гд одна или нсколько самок собираются вмст с дтенышами, вокруг одного самца, который для поддержанія своей власти, выгоняет из своей группы молодых самцов по мр того, как они подростают и грозят сдлаться ему соперниками.

Было бы однако слишком смло заключить из этого, что власть самца господствовала безпредльно и повсюду с самаго начала зарожденія обществ: если у многих диких племен, гд семейныя единицы соединились в боле значительныя группы, мы и находим такую власть, то другіе, очень убдительные примры (напримр существованіе обычая, гд мужчина, во время рожденія ребенка разыгрывает роль родильницы) показывают нам, что власть, пользовавшаяся признаніем прежде всего, это – власть матери над дтьми[2].

У одних племен дти входят в род матери; у других – власть мужчины уже признается, но наслдство переходит не к его дтям, а к дтям его сестры, что составляет как бы переходную форму между материнской и отцовской властью. Другой такой переходной формой является упомянутый уже обычай, состоящій в том, что при рожденіи ребенка мужчина ложится в постель, принимает лкарства и получает поздравленія, как родильница. Для установленія своей власти над дтьми отцу нужно еще очевидно доказать на дл свое отцовское право. Это было бы излишним, если бы такое право не оспаривалось всми предыдущими обычаями, уже исчезнувшими, но оставшимися в памяти благодаря нкоторым вызванным ими практическим пріемам.

А сколько раз измнялись формы союза между мужчиной и женщиной? В самом начал существованія человчества не было никаких форм брака, и в отношеніях между полами царил полный безпорядок: каждый мужчина соединялся с любой женщиной и каждая женщина принимала или терпла ласки всякаго самца.

Когда человк развился и стал нсколько мене грубым, смшеніе полов еще продолжало существовать, но уже начали различаться первыя степени родства. Понятія отца, матери, брата, сестры еще не обозначились ясно, но уже является запрещеніе союзов между племенами одного и того же тотема, имющими общее происхожденіе; тм не мене женщины еще принадлежат всм мужчинам, а мужчины всм женщинам клана. Позже, с установленіем власти мужчины как главы семьи, степени родства начинают различаться лучше; однако браки между братьями и сестрами все еще происходят и сын наслдует без всяких стсненій гарем отца; для того, чтобы мать наслдника не являлась частью наслдства, нужно было сдлать еще шаг вперед. Замтим, кром того, что если у нкоторых племен мужчина может владть нсколькими женами, то есть и такія, гд женщины имют по нскольку мужей.

Это постепенное развитіе, это преобразованіе обычаев не совершается однако с логическою правильностью, так, чтобы каждая форма исчезла с появленіем новой, боле сложной. Он смшиваются, переплетаются между собою и составляют амальгаму, в которой очень трудно разобраться. Он образуют всевозможныя комбинаціи, сливаются друг с другом, устраняя в одном мст один обычай, в другом – другой, так что составить себ приблизительное понятіе о ход эволюціи человчества можно только пользуясь наблюденіями прежних путешественников над прошлыми племенами, а также и наблюдениями над племенами, до сих пор существующими.

Было время, когда собственность была организована на совершенно иных началах и распредлялась иначе чм теперь; современная ея организація создалась только благодаря сил, хитрости и воровству. В самом дл, пока семья была родом ассоціаціи, в ней, очевидно, не было частной собственности; если же то, что первоначально принадлежало всм, обратилось в собственность нскольких, то это могло произойти только благодаря грабежу, в какой бы то ни было форм. Точно также и семья была, как мы видим, когда-то совершенно иной, чм теперь, и т буржуа, которые увряют нас, что эти два учрежденія покоятся на вчных и незыблемых законах, сами не знают, что говорят: нт никаких основаній думать, что то, что развивалось прежде, неспособно продолжать развиваться и в будущем. Их слова могли бы служить доказательством лишь одного – что оба эти учрежденія, если только они дйствительно не развиваются, близки к паденію, потому что, на основаніи общаго закона органической жизни, все то, что не идет вперед, погибает и разлагается, уступая мсто новым организмам, еще имющим перед собою в будущем цлую эволюцію.

 

Буржуазіи пришлось самой признать эту аксіому и, как поправку к браку, который она вначал хотла сдлать нерасторжимым, ввести развод. Правда, развод возможен только в извстных особых случаях и добиться его можно только посредством судебнаго процесса, безчисленных хлопот и значительных затрат; тм не мене он, как бы то ни было, является аргументом против прочности семьи. Посл долгаго сопротивленія, необходимость его, все-таки пришлось признать, несмотря на то, что, расторгая лежащій в основ брак, он сильно расшатывает семью. Может-ли быть боле ясное признаніе того, что будущее принадлежит свободному союзу и что закрплять обрядом то, что другой обряд может расторгнуть, совершенно бесполезно? Зачм заставлять одного человка, опоясаннаго трехцвтным шарфом, освящать союз, который три других человка в судейских тогах и шапках смогут признать недйствительным?

Вот почему анархисты отрицают организацію брака и думают, что если два человка любят друг друга, то им нечего ждать позволенія третьяго, чтобы соединиться; раз они этого хотят, обществу нт до этого никакого дла и ему нечего вмшиваться. Кром того, потому только; что они раз отдались друг другу, союз мужчины и женщины не становится нерасторжимым, они не обязаны жить вмст до самой смерти, даже если они перестанут друг другу нравиться: то, что их свободная воля сдлала, та же свободная воля может и уничтожить.

Может случиться, что под вліяніем страсти и увлеченія они видли друг в друг только хорошія качества и закрывали глаза на дурныя; но вот они сошлись, и совмстная жизнь сгладила эти хорошія качества, выдвинув, наоборот, недостатки и разныя шероховатости, с которыми они не умют справиться. Слдует-ли из этого, что только потому, что эти люди обманулись друг в друг в момент возбужденія, они должны платиться всю жизнь за ошибку, заставившую их принять за вчное и глубокое чувство то, что было в дйствительности лишь результатом увлеченія?

Конечно нт! пора нам придти к боле здравым понятіям. Как будто бы любовь не оказывалась всегда сильне всевозможных законов, правил приличія и осужденій, которыми старались окружить проявленія полового влеченія! Разв порицаніе, с которым относятся к жен, обманывающей своего мужа (мы не говорим о мужчин, который сумл завоевать себ свободу в этом отношеніи), или то положеніе паріи, на которое наши чопорныя общества обрекают незамужних матерей, мшали хоть когда-нибудь женщинам обманывать своих мужей, а двушкам – отдаваться тому, кто им понравился или кто сумл воспользоваться моментом, когда чувство заглушило голос разсудка?

Вся исторія, вся литература переполнена разсказами об обманутых мужьях и обольщенных двушках. Половая потребность – первый двигатель человка; тайно или явно, но в конц концов он всегда уступает ей.

Существуют нкоторыя страстныя, но слабыя и робкія натуры, убивающія себя вмст с любимым человком, потому что они не ршаются порвать с предразсудками, не имют достаточно нравственной энергіи чтобы бороться с препятствіями, которыя ставят им наши нравы, или глупость родителей; но на этих немногих приходится цлая безчисленная масса людей, не обращающая – втайн – никакого вниманія на предразсудки. Единственное, к чему это приводит, – это, что мы становимся обманщиками и лицемрами.

Зачм непремнно стремиться регламентировать то, чему удалось уцлть, несмотря на цлые вка угнтенія? Признаем лучше раз навсегда, что человческія чувства не поддаются никакой регламентаціи и что для их полнаго и нормальнаго развитія нужна полная свобода. Не будем такими чопорными: мы станем зато откровенне и нравственне.

Мужчина, владющій собственностью, стремится передать продукт своих грабежей наслдникам; с другой стороны, женщина до сих пор считалась существом низшим, скоре собственностью, вещью, чм сотоварищем. Понятно, поэтому, что для обезпеченія своего господства над женой и возможности передать свое имущество по наслдству, мужчина стремился сдлать семью нерасторжимой. А, так как эта семья основывалась не на взаимной привязанности, а на выгод, то чтобы помшать ей распасться под вліяніем противуположности интересов, нужна была вншняя сила.

Анархисты, которых обвиняют в желаніи разрушить семью, хотят, наоборот, разрушить именно этот антагонизм, основать семью на взаимной любви и сдлать ее таким образом боле прочной. Если мужчина и женщина хотят прожить вмст до конца своих дней, то анархисты нисколько не хотят мшать этому, только на том основаніи, что союзы стали свободными. И когда они говорят, что нужно уважать свободу личности ребенка и не смотрть на него как на вещь или собственность родителей, они вовсе не думают мшать отцам и матерям воспитывать своих дтей. Правда, они хотят уничтожить юридическую семью и сдлать так, чтобы мужчина и женщина могли сходиться или расходиться когда им угодно. Они отрицают вмшательство глупаго и единообразнаго закона в такія сложныя чувства, как т, которыя связаны с любовью.

Если, дйствительно, как говорят защитники регламентаціи брачных отношеній, человк склонен к непостоянству, если его любовь не может прочно остановиться на одном предмет, то что же длать? Раз до сих пор вс стсненія ни к чему не повели и только создали новые пороки, то предоставим лучше человческой природ свободу: пусть она развивается в том направленіи, куда влекут ее ея стремленія. У человка хватит теперь настолько ума, чтобы различить, что для него полезно и что вредно, и увидать на опыт, в каком именно направленіи нужно идти. Если законам эволюціи будет предоставлена свобода, то мы уврены, что шансы пережить и оставить потомство окажутся на сторон наиболе приспособленных, наилучше одаренных.

Если же, как мы думаем, стремленія человка влекут его, наоборот, к единоженству, к прочному союзу двух существ, которые, раз встртившись, научились понимать и цнить друг друга и в конц концов как бы слились в одно, потому что их союз становится все полне и тсне, их воля, желанія и мысли все боле и боле тождественными, то для таких людей законы, принуждающіе их жить вмст, еще мене нужны: их собственная воля служит лучшей гарантіей нерасторжимости их союза.

Когда мужчина и женщина перестанут чувствовать себя прикованными друг к другу, то если они дйствительно друг друга любят, каждый из них будет стараться заслужить любовь избраннаго им существа. Когда каждый будет чувствовать, что любимый человк всегда может бросить семейное гнздо, раз только он не находит в нем того удовлетворенія, о котором мечтал, он будет стараться сдлать все возможное, чтобы привязать его к себ вполн. Как нкоторыя птицы, которыя в пору любви одваются, для привлеченія самок в яркія перья, люди будут культивировать в себ такія нравственныя качества, которыя смогут внушить к ним любовь и сдлать их общество пріятным. И такого рода чувства сдлают союзы гораздо боле нерасторжимыми, чм самые жестокіе законы и самое сильное угнетеніе.

Мы, собственно, не занимаемся здсь критикою современнаго брака, который в сущности равносилен самой наглой проституціи: браки по разсчету, в которых чувство не играет никакой роли, браки, заране устраиваемые семьями – особенно семьями буржуазными, – причем у тх, кого соединяют таким образом, не спрашивается согласія; браки неравные, гд разрушающіеся старики соединяются, благодаря своим деньгам, с полными свжести и красоты молоденькими двушками; браки, гд старухи покупают за деньги любовь молодых людей, платящихся своим тлом, да еще нкоторым позором за свою жажду обогащенія. Эти браки уже много, много раз критиковали, и возвращаться к этому – лишнее. С нас достаточно было показать, что половой союз не всегда был окружен одними и тми же формальностями и что он сдлается наиболе достойным тогда, когда избавится от всяких стсненій. Другого выхода безполезно и искать[3].

Глава VII.

Государственная власть[4].

Вопрос о государственной власти так тсно связан с вопросом о собственности, что, говоря о послдней, мы были вынуждены говорить и о развитіи первой. Теперь мы не будем возвращаться к этому, а ограничимся разбором современной нам формы власти – той, которая основана на всеобщем избирательном прав и закон большинства.

Мы уже видли, что легенда о божественном происхожденіи собственности и власти исчезла, и что буржуазіи пришлось искать для них другое, боле прочное основаніе. Она сама содйствовала уничтоженію «божественнаго права», сама помогала борьб против права сильнаго; на мсто его она постаралась, прежде всего, поставить силу денег, в форм извстнаго ценза для права выбора в палату, т. е. такого порядка, при котором избирателями могли быть только люди, платившіе извстную сумму налогов. Позже стали говорить о том, чтобы присоединить к этим избирателям еще и людей «способнйших»: это было требованіе разорившейся части буржуазіи. Но все это не могло долго тянуться: раз только государственная власть становилась предметом обсужденія, она уже теряла часть своей силы; т, которые раньше не участвовали в выбор правителей, начинали также требовать права голоса в этом вопрос.

Буржуазія боялась народа и не соглашалась ни на какія уступки; власть была в ея руках и ей хотлось ее сохранить. Чтобы добиться всеобщаго избирательнаго права, рабочим пришлось прибгнуть к революціи. Но т буржуа, которым они при этом дали в руки власть, прежде всего поспшили урзать по возможности пріобртенныя народом права, с цлью как-нибудь обуздать это чудовище, которое, как им казалось, вот-вот поглотит их. Лишь долгое время спустя, лишь увидав на практик, как функціонирует это новое право, они поняли, что оно не грозит никакой опасностью их привиллегированному положенію, что оно – не больше как инструмент, на котором нужно только умть играть, и что этот знаменитый орган рабочих требованій, который рабочіе уже считали своим достояніем, (вдь они купили его цною своей крови!) есть в сущности лишь усовершенствованное орудіе господства, порабощающее людей, которые им пользуются, в то время как сами они, наоборот, думают, что освобождаются.

Что такое в самом дл всеобщее избирательное право, как не право управляемаго выбирать того человка, который будет им управлять, право выбирать ту розгу, которая будет его счь? Избиратель свободен... в выбор себ господина, но он не имет права не хотть никакого господина, потому что иначе им будет править тот, кого выберут его сосди. В тот момент, когда он упустил в урну свой избирательный бюллетень, он подписал свое отреченіе: он должен теперь подчиняться всм капризам избранных им правителей; они будут создавать законы, будут прилагать их к нему, а если он будет противиться – посадят его в тюрьму.

Мы не имем намренія ни критиковать здсь систему всеобщаго избирательнаго права, ни разсматривать вс т поправки, которыя стремятся в нее внести с цлью заставить выборных исполнять свои общанія и таким образом оградить избирателя от их капризов и дать ему возможность свободно проявлять свою верховную власть. Это завело бы нас слишком далеко, да кром того и не имло бы для нас значенія, потому что мы хотим показать, что ни власти большинства, ни власти «божественнаго права» существовать не должно и что вообще личность не должна подчиняться никакому другому закону кром своей собственной воли. Кром того, если мы разберем механизм правленія большинства, то увидим, что нами в сущности управляет даже не большинство, а самое ничтожное меньшинство, взятое из состава другого меньшинства, которое, в свою очередь, есть опять таки меньшинство всей управляемой массы.

Во-первых, права принимать участіе в голосованіи лишены, совершенно произвольно, женщины и дти, которыя однако подчиняются законам, как и вс. Если, кром того, мы вычтем всх тх, кто по тм или другим причинам не пользуется этим «правом», то у нас останется меньшинство, которое совершенно произвольно считается единственно способным выбирать правителей для всх.

Во-вторых, когда происходят выборы, то теоретически вопрос о том или другом избранном должен зависть от ршенія большинства; на практик же всегда бывает нсколько – шесть, восемь, десять и иногда и больше – кандидатов, и голоса избирателей распредляются между ними, не говоря уже о тх избирателях, которые, не находя среди толпы кандидатов представителя своего мннія, подают голос в противорчіи сами с собою. Таким образом, избранный является здсь представителем опять таки меньшинства, уже второго.

В-третьих, когда избранные соберутся вмст, то, теоретически, вопросы должны точно также ршаться среди них большинством, но на практик и здсь мннія дробятся на множество групп и подраздленій и, в результат, ршающій голос остается за маленькими кучками честолюбцев, которые держатся посередин между крайними мнніями и отдают свои голоса то тм, то другим, смотря по тому, что для них оказывается боле выгодным.

Мы видим, таким образом, к каким скромным размрам сводится пресловутое всемогущество избирателя; замтим при этом, что для того, чтобы не запутывать читателя, мы упростили вопрос и предположили, что каждый поступает честно и послдовательно. Если же мы примем в разсчет вс связанные с этим интриги, обманы, личные разсчеты, если мы вспомним, что, прежде чм стать окончательными, проэкты законов должны пройти через другое законодательное собраніе – Сенат, избираемый другою категоріею избирателей, если мы подумаем о том, что в Палат находится пятьсот с лишним депутатов, а каждый избиратель выбирает только одного, так что его воля представляет не боле, как одну-пятисотую общей воли, да и то Сенат может ее еще сократить, то мы увидим, что участіе каждаго в управленіи так ничтожно, что его нельзя и вычислить.

Мало того: всеобщее избирательное право имет еще и другія вредныя послдствія в том отношеніи, что оно ведет к царству ничтожества и посредственности. Мы сейчас это докажем.

Всякая новая идея, идущая впереди своего времени, уже по этому одному имет за себя вначал только меньшинство. Широких умов, способных ее воспринять и стать ея защитниками, бывает очень немного. Это – общеизвстная истина, из которой прямо слдует, что люди дйствительно развитые и обладающіе широким умом всегда бывают в меньшинств. Большинство же стоит за среднія, общепринятыя идеи и выбирает того депутата, который, именно с цлью быть избранным, старается не идти наперекор предразсудкам и привычным взглядам избирателей. Чтобы сгруппировать вокруг себя как можно больше лиц, ему нужно, наоборот, сгладить нкоторые острые углы и приготовить цлый запас общих мст для разговоров с тми, чьих голосов он добивается. Чтобы не испугать их, ему придется показаться еще глупе, чм они, и чм он будет безцвтне, ничтожне и посредственне, тм больше будет у него вроятности быть избранным.

Посмотрите на то, как идет жизнь всевозможных обществ – комитетов, профессіональных рабочих союзов, обществ взаимопомощи, различных обществ художников, литераторов и т. подобное: в их іерархической организаціи, основанной на избраніи, вс должности оказываются занятыми наиболе посредственными личностями – такими, которыя стоят ниже других по своему тщеславію, желанію выдвинуться и стать извстными или создать себ положеніе на счет других, по своей большей или меньшей склонности к интригам. Всякій независимый ум, стремящійся только к осуществленію своего идеала, всегда будет непріятно поражать тх многочисленных людей, которые слдуют только рутин, и всегда такіе люди будут его травить. Тому, кто ищет правды и стремится к ея распространенію, некогда унижаться до мелких закулисных интриг, и его всегда побьет в избирательной борьб тот, кто не имет за душою ничего своего, живет общепринятыми идеями и поэтому очень легко может сгладить различные острые углы (которых у него, впрочем, и нт), так чтобы не вооружать против себя никого. Чм больше мы будем стремиться удовлетворить всх, тм ниже должен будет быть уровень наших идей, тм полне должны мы будем отбросить все новое и оригинальное, тм наши мысли будут ничтожне, блдне и посредственне. Вот к чему сводится вся избирательная система; это – ничто иное, как натянутая ослиная шкура, издающая звук только тогда, когда ее хотят заставить звучать.

 

К несчастью, несмотря на то, что власть уже подвергается критик, что ее уже осуждают и осмивают, самый принцип еще крпко держится в наших нравах. Люди так привыкли, чтобы ими руководили, что им кажется, что они пропадут, если только не будет никого, кто бы вел их на помочах. Они так привыкли встрчать во всх случаях жизни жандарма, мэра, надодливых и грубых чиновников, лисьи физіономіи полицейскаго и судьи, что приспособились в конц концов к этому отвратительному общенію и стали думать, что все это – учрежденія, конечно, непріятныя, которыя при случа недурно как-нибудь надуть, но обойтись без них нечего даже и думать, потому что тогда человчество сразу погибло бы. Странное противорчіе человческаго ума! Люди с неудовольствіем переносят эту власть, насмхаются над ней, стараются гд возможно обмануть ее – и вмст с тм считают себя погибшими, как только рчь заходит об ея уничтоженіи! Все, должно быть, зависит от привычки.

Это тм боле нелогично, скажем больше: тм боле безсмысленно, что для каждаго отдльнаго человка идеал хорошаго правительства, это – такое правительство, которое бы он всегда мог прогнать, если только оно помшает ему длать что он хочет. И вот для того-то, чтобы поддлаться под этот идеал, буржуазія и выдумала так называемое «всеобщее» избирательное право.

Если идея республики так популярна среди рабочих, если, несмотря на столько разочарованій, они все-таки смотрят на всеобщее избирательное право как на орудіе своего освобожденія, то это происходит от того, что им внушили, что, замнив одних людей, стоящих у власти, другими, они смогут замнить угнетающую нас систему эксплуатаціи другим общественным строем, который даст всм довольство и счастье. Это – глубокая ошибка – ошибка, благодаря которой разным интригам удается увлечь рабочих на путь достиженія якобы реформ, которыя нисколько не могут измнить их положенія, а только пріучают их ждать всего от перемн в состав лиц того, созданнаго для нашего угнетенія, механизма, который называется Государством. Эта ошибка повела к тому, что во всх революціях различные интриганы обращали в свою пользу побду народа, занимали синекуры прежних правителей, снесенных революціонной бурей, и образовывали новый слой эксплуататоров, с новыми интересами, которые, раз утвердившись, заставляли замолчать и подчиняться тх самых наивных людей, которые имли глупость предоставить им власть.

Сколько в человческом ум гнздится противорчій! Когда мы разсуждаем с людьми боле или мене разумными, то они часто готовы бывают согласиться с тм, что «если бы вс люди вели себя как слдует, то не было бы надобности в правительств; мы сами, пожалуй, обошлись бы и без него. Но, к несчастью, не вс люди таковы: нашлись бы такіе, которые захотли бы злоупотребить своей силой для угнетенія других, жить на их счет и ничего не длать; а поэтому нужна власть, которая взялась бы их образумить». Другими словами, это значит, что, взятые вс вмст, люди слишком дурны, чтобы сумть между собою столковаться, но что взятые в отдльности, или кучками, они сумют управлять другими; поэтому нужно поскоре облечь их властью, которая дала бы им возможность заставить себ повиноваться. Бдная логика! Чего только не длает с тобой человческій ум!

Как будто бы люди, правящіе другими, не будут всегда – пока только они будут существовать – во вражд с управляемыми! Как будто бы у людей, стоящих у власти, даже если они искренни, не будет своих собственных взглядов, которые они будут стараться провести в жизнь! Эти взгляды могут быть хорошими, но могут быть и дурными. Если бы они растворились в масс, они остались бы без вліянія, но если в руках их сторонников находится власть, они будут силою навязаны тм, кто с ними несогласен. И чм искренне будут стоящіе у власти люди, тм безжалостне они будут по отношенію к своим противникам, потому что они будут убждены, что работают на пользу человчества.

Мы уже видли в одной из предыдущих глав, что наше политическое рабство зависит от нашего экономическаго положенія; если у нас существуют жандармы, судьи, министры и т. под., то это оттого, что у нас есть банкиры, собственники и т. д., – одно неразрывно связано с другим. Если нам удастся свергнуть тх, кто эксплуатирует нас в мастерской, если мы избавимся от тх, кто морит нас голодом, то не будет надобности и в сил, которая бы их защищала, и существованіе этой силы станет совершенно безцльным.

В настоящее время нужно правительство, нужны законы, нужны депутаты, которые бы их издавали, судьи, которые бы их прилагали, полиція, которая бы заботилась об исполненіи ршеній судей, потому что люди, захватившіе себ все, нуждаются в сил, чтобы защищаться против требованій тх, кого они ограбили. Но рабочій, что ему защищать? На что ему вся эта правительственная машина, поддерживаемая исключительно на его счет и не приносящая ему никакой пользы, кром разв того, что она напоминает ему, что у него есть всего одно право: право умереть с голоду посреди созданных им богатств.

В мрачные дни народных возстаній, когда обострившаяся нужда заставляет рабочія массы выйти на улицу, перед ними опять-таки встают т же «общественныя» учрежденія и опять-таки загораживают ему путь к лучшему будущему. Мы должны, поэтому, разрушить их и ни в каком случа не создавать новой аристократіи, у которой будет всегда только одна цль: как можно лучше и как можно скоре поспшить воспользоваться жизнью на счет своих «облагодтельствованных» поданных. Но все ли нам равно, какая рука нас бьет: мы хотим, чтобы нас больше совсм не били.

Не будем забывать, что, каким бы именем не прикрывалась новая власть, какой бы невинной она не казалась, какія бы поправки в нее не вносили, как бы не вербовались входящія в состав правительства личности, – всегда будет два возможных случая: или ея ршенія будут имть силу закона и будут обязательными для всх – тогда для поддержанія этих законов ей будут нужны вс учрежденія, существующія теперь, и тогда нужно отказаться от мысли быть свободными; или же личности будут имть право обсуждать правительственныя ршенія, сообразоваться с ними, если им это нравится, и не обращать никакого вниманія на власть, если они этого не хотят – тогда мы остаемся вполн свободными, но правительство становится безполезным: оно в таком случа только лишняя помха и лишняя угроза. Вывод из этого может быть только один: нам не нужно никакого правительства.

Глава VIII.

Судебная власть.

Мы уже видли, что власть вытекает из того права, которое присвоивает себ сила. Но по мр того, как умственный горизонт человка расширился, этой власти приходилось оправдывать чм-нибудь свое существованіе; и вот она стала опираться на религію и поддержку духовенства, приписала себ божественное происхожденіе и создала особую замкнутую касту, которая впослдствіи начала противиться грубой сил короля и высшей аристократіи: так создалась судебная власть. Когда же в 1789 году, власть перешла в руки буржуазіи, то она, конечно, оставила в неприкосновенности этот «столп» общественнаго порядка, тм боле, что высшія судебныя должности находились, как и военныя, в ея руках. Все ограничилось тм, что способ замщенія этих должностей был преобразован в соотвтствіи с духом времени.

Казнь Людовика XVI нанесла сильный удар «божественному праву», и судебной власти, если она не хотла подвергнуться той же все уравнивающей участи, уже не приходилось больше опираться на него. И вот тогда-то изобрли, или, врне, возвели на степень божества закон, а судебная власть стала его «неподкупной» блюстительницей и исполнительницей. Цль была, таким образом, достигнута: самое опасное учрежденіе, самое необходимое орудіе для защиты привиллегированных классов удержалось на мст, сдлавшись жрецом новаго божества – закона,–созданнаго новыми властителями.

Подчиненіе Франціи царству закона представляет собою одно из тх завоеваній 89 года, которыя особенно охотно прославляют буржуазные историки. Сведеніе всей власти к своду законов повело прежде всего к тому, что узаконило самый ужасный произвол: вс французы оказались теперь равны перед законом, и народу больше ничего не оставалось требовать. У всх был теперь только один властелин; перед ним, правда, нужно было преклоняться, но это все-таки вносило нкоторое равенство. Таким властелином стал закон.

Но если, вмсто того, чтобы обманывать себя словами, мы разберем, что выиграли рабочіе от этой перемны, то увидим, что они только лишній раз оказались обманутыми. В самом дл, когда во времена неограниченной королевской власти король или аристократы заставляли простого человка служить себ, то положеніе было ясно: «такова наша воля», говорили они, и это ясно показывало, откуда вытекает их право. Они опирались только на свою шпагу, на которую разсчитывали гораздо больше, чм на волю Божью, т. е. черпали свое право только из силы. Их приказанія исполняли, их капризы сносили, но только потому, что нельзя было им сопротивляться; не было, по крайней мр, глупцов, которые бы говорили, повторяя слова заинтересованных лиц, что таков закон, а закону каждый обязан подчиняться, пока он не отмнен.

Но признавая, что закон может измняться, мы тм самым признаем, что он может сдлаться отсталым, а слдовательно, по самому существу своему, для кого-нибудь вредным, потому что всегда есть люди, идущіе впереди своего времени. Но в таком случа закон окажется несправедливым и не сможет претендовать на то уваженіе, которым его хотят окружить. В самом дл, если закон угрожает моим интересам или моей свобод, то на каком основаніи меня принуждают ему подчиняться и гд тот вчный и неизмнный принцип, который оправдывал бы это насиліе надо мной?

Когда в наук, ученые, посл долгих трудов и изысканій, формулируют то, что называется естественным законом, то при этом не бывает никакого большинства, никакой группы людей, которые бы сочли себя стоящими выше всх обыкновенных смертных и ршили, что согласно их желанію, естественным силам природы предписывается слдовать тому или иному пути эволюціи. Если бы кто-нибудь вздумал предъявить такія претензіи, то ему только разсмялись бы в лицо. Когда говорят о каком-нибудь естественном закон, то это значит, что если такое-то явленіе, такое-то химическое соединеніе происходит, то это потому, что при данных условіях, в присутствіи такой-то силы или такого-то химическаго сродства, оно не могло не произойти. Такія-то силы, приходящія в дйствіе при таких-то обстоятельствах, приводят к таким-то результатам, это вычисляется с математическою точностью. Открытый закон, таким образом, не управляет явленіями, а только объясняет их причины. Можно оспаривать эти законы, сомнваться в них, даже отрицать их; различныя тла, составляющія нашу вселенную, не перестанут от этого соединяться сообразно своим свойствам и своему сродству, земля не перестанет вертться – и при этом не будет никакой надобности в сил, которая бы охраняла правильность их эволюціи и наказывала тх, кто захотл бы ее нарушить.

В нашем обществ дло стоит совершенно иначе: законы как будто бы только для того и существуют, чтобы их нарушали. Это зависит от того, что люди, которые их создавали, сообразовались только с своими личными вкусами, с интересами того общественнаго класса, который они представляют, с средним уровнем нравственнаго развитія своего времени, а вовсе не с характером, стремленіями и склонностями тх, кого хотли подчинить; это было бы, впрочем, и невозможно в виду разнообразія индивидуальных характеров и наклонностей. Каждой частности соотвтствует свой закон; в соціологіи также не может быть единаго и всеобщаго закона для всх случаев, как и в физик; такой закон оказался бы произвольным и неприложимым. И дйствительно, в нашем обществ нт ни одного закона, который не был бы вредным для тх или других из составляющих его членов – или по отношенію к их интересам, или по отношенію к их идеям, – ни одного закона, который бы каждая партія, одержавшая побду, не могла обратить в оружіе против своих врагов. Всякая партія, раз она пришла ко власти, становится выразительницей закона, потому что именно она, через посредство своих органов, его примняет.

Мы можем, поэтому, заключить, что раз закон есть лишь проявленіе воли сильнаго, ему слдует подчиняться только тогда, когда нт сил противиться; но он ничм не оправдывается и пресловутая законность есть лишь вопрос о большей или меньшей сил. Поэтому когда нкоторые шарлатаны, говоря с рабочими, ссылаются на законность, как на главный аргумент, рабочіе имют право разсмяться им в лицо и спросить, совтовались ли с ними т люди, которые выдумывали эти законы. А если бы даже эти законы когда-нибудь и были ими приняты, то во всяком случа они могут имть силу только до тх пор, пока принявшіе их считают их полезными и соглашаются с ними сообразоваться. Странно было бы, в самом дл, если бы, только потому, что мы в тот или другой момент приняли извстную линію поведенія, нас хотли заставить держаться ея во всю остальную нашу жизнь, не внося в нее никаких измненій, только потому что это может не понравиться нкоторым другим людям, которые в силу различных причин находят существующій порядок вещей хорошим и хотят удержать его навсегда. Но что еще смшне – это желаніе заставить нас подчиняться законам прошлых поколній, уврить нас, что мы обязаны уважать т измышленія, которые нскольким человкам вздумалось каких-нибудь пятьдесят лт тому назад возвести в закон; смшна эта дерзость, с которой люди ршаются порабощать настоящее понятіям, ставшим достояніем прошлаго.

Но тут мы слышим возраженія всх изобртателей законов, всх тх, кому их существованіе выгодно, а также и наивных людей, идущих за ними: «как!» восклицают они, «общество не могло бы существовать без законов; люди перегрызлись бы между собою, если бы не было власти, пекущейся о них и удерживающей их в предлах страха и уваженія к существующим положеніям». Но мы увидим, что никакіе законы, никакое принужденіе не могут ни устрашить, ни предупредить преступленій, потому что эти преступленія – результат нашей дурной общественной организаціи; нужно поэтому заботиться не об удержаніи или измненіи существующих законов, а о преобразованіи всего нашего общественнаго строя.

Но больше всего нас возмущает то, что находятся люди, которые ршаются быть судьями других. Еще можно понять, что в т времена, когда власть опиралась на божественное происхожденіе и правосудіе считалось исходящим от самого Бога, носители его могли считать себя особыми существами, надленными, по вол Божьей, частицей его всемогущества и непогршимости, и способными распредлять награды и наказанія среди обыкновенных смертных.

Но в наш вк науки и свободной критики, когда вс признают, что вс люди созданы одинаковыми, подвержены одним и тм же страстям, одним и тм же увлеченіям и ошибкам; когда умирающее Божество уже не вдохновляет всегда рискующій ошибиться человческій ум, мы совершенно не понимаем, как могут существовать люди, у которых хватает дерзости или умственной ограниченности принимать на себя сознательно и хладнокровно такую страшную отвтственность, как отнять у другого человка жизнь или часть его свободы.

Каждый день, в самых обыкновенных жизненных длах нам приходится останавливаться не только перед разршеніем вопроса о причинах, побудивших к тому или другому поступку окружающих нас людей, но даже перед объясненіем своих собственных побужденій; каким же образом мы можем быть настолько высокаго мннія о себ, чтобы считать себя способными разобраться в дл, гд нам неизвстны ни начало, ни участники, ни побудительныя причины, гд все является в преувеличенном и искаженном вид, с комментаріями разных участвующих в нем или даже только слышавших о нем людей?

Вы, являющіеся строгими и непогршимыми судьями этого человка, укравшаго или убившаго, – разв вы знаете побудившія его на это причины? Разв вы знаете вс условія среды, наслдственности, даже случайныя обстоятельства, повліявшія на его мозг и заставившія его совершить тот поступок, который вы ставите ему в упрек? Вы, непогршимые люди, налагающіе проклятіе на того «подсудимаго», котораго полиція привела и поставила перед вами, – задавались ли вы когда-нибудь вопросом о том, не поступили-ли бы и вы так же как он, если бы вы были поставлены в т же условія? Даже если бы вы, в самом дл, были такими непогршимыми, нравственными людьми, какими вас считают, то и тогда, имя в руках право безжалостно разбить человческую жизнь и свободу, вы не ршились бы высказывать своих приговоров, если бы вы дйствительно подумали о непрочности всего человческаго. Если бы вы сознали, что вы длаете, вы в ужас отвернулись бы от этого дла! Неужели посл этого вы могли бы проводить ночи без кошмаров? Неужели вас не мучили бы призраки жертв вашего так называемаго правосудія? Нт, только безсознательность – результат глупости и привычки – дает вам силу не сломиться под тяжестью упреков совсти и призраков ваших жертв.

 

Наше время критики и положительной науки не признает законности какой-нибудь высшей власти, награждающей добрых и наказывающей злых. Этот принцип был вполн логичен на извстной ступени развитія человчества, но теперь он устарл и мы противупоставляем ему другой. Каждый из нас считает дйствія других людей хорошими или дурными, смотря по тому, пріятны они ему или непріятны, и сам поступает соотвтственно этому. Он одобряет, восторгается, или нападает смотря по тому, соотвтствует ли данный поступок его выгод, его чувству, или его понятію об идеал. Общая потребность в солидарности, заставляющая людей, подверженных одним и тм же нападеніям, соединяться для общей защиты, кажется нам лучшей гарантіей будущаго общественнаго строя, боле спокойнаго, чм наш. Мы не судим: мы только дйствуем и боремся, и думаем, что всеобщая гармонія сама явится результатом свободной дятельности личностей, как только уничтоженіе частной собственности сдлает невозможным, чтобы какая-нибудь горсть людей держала в порабощеніи всх остальных.

Итак, мы не признаем, чтобы через каких-нибудь шесть недль, или шесть лт посл совершенія извстнаго поступка, горсть людей, опирающихся на вооруженную силу, имла право собраться и, во имя отвлеченнаго понятія, наказывать или награждать совершившаго этот поступок человка. Все это – одна трусость и лицемріе: вы обвиняете этого человка в убійств и, чтобы показать ему, что он поступил дурно, сами убиваете его через посредство палача – наемнаго убійцы на служб у общества. Ни у вас, ни у этого палача, не будет даже того смягчающаго обстоятельства, что вы рискуете своею жизнью: вы дйствуете под прикрытіем защищающей вас вооруженной силы. Мы, борющіеся с господствующим классом, говорим судьям: признайте прямо, что вы его защитники, и оставьте нас в поко с вашими громкими фразами; поддерживайте т привиллегіи, защита которых вам поручена, употребляйте силу, которую общее невжество дает вам в руки, но оставьте в поко правосудіе и справедливость: они не имют ничего общаго с тм, что вы длаете.

Чтобы мы могли как слдует оцнить вашу роль охотников, травящих звря, нам бы хотлось, чтобы вы как-нибудь попали, будучи невинными, в руки ваших сотоварищей-судей, которые бы стали в свою очередь судить вас. Вы бы узнали тогда, сколько тревог и мученій должны были пережить т подсудимые, которые проходили перед вами и которыми вы играли как кошка мышкой. Под впечатлніем потоков прокурорскаго краснорчія, шумящих над вашей головой, перед вами встали бы призраки всх тх несчастных, которых вы, втеченіе своей карьеры, принесли в жертву на алтар общественнаго возмездія, и вы с ужасом спросили бы себя: не были ли и они также невинны как я?

Да, мы искренно желали бы, чтобы кому-нибудь из вас пришлось пережить, будучи несправедливо обвиненным, мученія всх тх, кого вы видите перед собою на скамь подсудимых, – потому что, если бы когда-нибудь его невинность была обнаружена и он вновь вернулся на свой пост, то он по всей вроятности явился бы в суд только для того, чтобы разорвать свою судейскую тогу и покаяться во всей своей преступной жизни, когда он судил наугад и торговал человческою жизнью.

Глава IX.

Право карать преступленія и отношеніе к нему ученых.

Современная наука твердо установила, что человк есть ничто иное как игрушка в руках дйствующих на него сил и что свободы воли не существует: среда, наслдственность, воспитаніе, климатическія и атмосферныя вліянія оказывают на человка свое дйствіе, сталкиваясь и комбинируясь различным образом между собою; они управляют человком и заставляют его вертться, как вертится волчок, пущенный рукою ребенка. В зависимости от наслдственности, воспитанія и окружающей среды, человк будет больше или меньше подчиняться одним силам или сопротивляться другим, но во всяком случа его нравственная личность будет создаваться под их вліяніем.

Однако, установив вс эти положенія, нкоторые ученые, во глав с Ломброзо, сдлали попытку показать существованіе особаго преступнаго типа. Они занялись опредленіем тх аномалій, которыя, по их мннію, должны были быть свойственными этому воображаемому типу, долго обсуждали его различные признаки и, наконец, пришли к выводу о необходимости строгих наказаній, вчнаго тюремнаго заключенія и т. под. Казалось бы, что раз человк дйствует под вліяніем вншних причин, он не может быть отвтственным за свои поступки; ученые это признают, но это не мшает им говорить о необходимости карательных мр! Ниже мы вернемся к объясненію этого противорчія, а пока посмотрим, какіе именно признаки считаются учеными криминалистами характерными для преступника. В числ их мы находим: слды старых ран, аномаліи кожи, ненормальное строеніе ушей и носа, слды татуировки. Есть еще и многіе другіе, которые имют также мало отношенія к духовному складу человка, как и эти, но, не обладая спеціальными познаніями в области анатоміи, мы не будем входить в их разбор. Ограничимся пока только перечисленными. Итак, прежде всего, раны: ясно, не правда-ли, что человк, у котораго есть слды старых, не может быть ничм иным, как только закоренлым преступником, особенно если он получил эти раны гд-нибудь на работ, или рискуя своей жизнью для спасенія другого! До сих пор мы всегда думали, что преступленіе состоит скоре в нанесеніи ран, чм в их полученіи, но оказывается, что наука ршила иначе: преступник – тот, кто позволил себя ранить. Что-ж, нам остается только преклониться! Что касается ненормальной формы носа и ушей, то напрасно мы трудились над ршеніем вопроса о том, какое они могут имть отношеніе к свойствам человческаго мозга. Мало того: Ломброзо сам признает, что многіе из тх признаков, на которые он указывает, как на аномаліи, очень часто встрчаются и у тх, кого он называет людьми порядочными. Но вдь в таком случа эти аномаліи являются общим правилом! А мы-то думали до сих пор, что аномалія, это – свойство, выходящее из общаго правила! Оказывается, что наука по Ломброзо говорит нам противоположное – печальное противорчіе, наглядно показывающее, как люди, спеціализировавшіеся на одном каком-нибудь вопрос, на одном уголк науки, теряют в конц концов всякое ясное представленіе о цлом и стремятся только к одному: свести все к своей спеціальности.

Имть уродливое ухо или уродливый нос – особенно нос, конечно очень непріятно, особенно если этот недостаток принимает слишком смшную форму. Нт ничего красиваго в том, чтоб имть на лиц какой-нибудь нарост или пятно; очень часто это бывает одинаково непріятно как для самого человка, так и для тх, кто на него смотрит. Однако мы всегда думали, что имть такого рода уродство и без того достаточно горестно, чтобы еще вдобавок на человка смотрли как на преступника. Но так как таково именно мнніе Ломброзо, то нам остается только довести его до крайних послдствій и потребовать, чтобы акушерок и врачей обязали убивать всх новорожденных, являющихся на свт с уродливым носом или ухом. Всякое пятно на кож составляет врный признак нравственной испорченности. Возьмите, напримр, меня: у меня, помнится, есть гд-то на тл такія пятна, а к тому же я – анархист, что уже само по себ считается нкоторыми признаком преступности; все это отлично подходит одно к другому и ясно говорит за то, что я должен стать преступником. А слдовательно, нужно предать меня смерти: теорія очевидно предсказывает мн смерть на эшафот. Правда, если бы приложить эту доктрину ко всм, кто под нее подходит, то, может быть, в живых осталось бы очень мало людей, но зато каким бы совершенным оказалось человчество и в нравственном и в физическом отношеніи! Никогда не нужно отступать перед логическими послдствіями какой-нибудь теоріи, когда она основывается на наблюденіи, как теорія Ломброзо!

Что касается татуировки, то мы, конечно, никогда не считали ее признаком особенно высокаго эстетическаго развитія: это – атавизм, под вліяніем котораго люди стремятся усовершенствовать свою «естественную красоту» разными украшеніями – совершенно так же, как это длали наши предки в каменный вк. Тот же самый атавизм заставляет до сих пор многих женщин прокалывать себ уши, чтобы вставлять туда кусочки металла или блестящіе камни, совершенно так же, как бразильскіе ботокуды и нкоторыя австралійскія и африканскія племена прорзывают себ губы, носовой хрящ, или уши и вставляют туда круглые куски дерева или металла, что, с их точки зрнія, придает им необычайную красоту.

Мы всегда считали эти пріемы черезчур первобытными, но до сих пор не видли в них никакого проявленія жестокости; однако, раз уж Ломброзо нас просвтил, то мы надемся, что нас избавят не только от людей, которые себя татуируют, но и от тх женщин, которыя прокалывают себ уши или красят волосы.

Тот же ученый сдлал попытку установить на таких же шатких основаніях и тип политическаго преступника; но разбор этого завлек бы нас слишком далеко, а потому мы ограничимся критикой его теоріи преступности в собственном смысл слова.

Нашлись, впрочем, другіе, боле развитые, ученые, которые сами скоро подвергли критик эти черезчур фантастическія соображенія и доказали, как мало значенія имют т признаки преступности, которыми хотли надлить людей, обозначенных кличкою преступников. Проф. Манувріе, напримр, в своих лекціях в Парижской Антропологической Школ (1890–91 г.г.) блестящим образом разбил теорію Ломброзо и его послдователей. Показав, прежде всего, неосновательность самих наблюденій, на которых итальянскій ученый и его послдователи основывались для характеристики своего преступнаго типа, для котораго они избрали людей, уже искалченных тюрьмою или вообще ненормальною жизнью, Манувріе говорит затм, что у людей могут быть извстныя наклонности к того или другого рода поступкам, но что они не предназначены строеніем своего мозга или скелета непремнно совершить эти поступки и стать таким образом тм, что называется преступником. Извстнаго рода наклонность может с одинаковою вроятностью привести человка, смотря по обстоятельствам, как к поступку, который считается похвальным, так и к поступку, считающемуся преступным.

Напримр, большая мускульная сила может, в момент гнва, сдлать из человка убійцу, но она же может сдлать из него и полицейскаго, задерживающаго преступника. Сильныя страсти, презрніе к опасности и к смерти, которую человк с одинаковою легкостью готов и причинить другому и встртить сам – все это одновременно –и пороки, встрчающіеся у преступника, и добродтели, требующіяся от солдата. Изворотливый ум, склонный к обману, вкрадчивый и льстивый, могут сдлать из человка плута, совершающаго цлый ряд краж и мошенничеств; но, вмст с тм, это – т же самыя свойства, которыя нужны для хорошаго сыщика и слдователя.

Идя послдовательно за своею аргументаціею, Манувріе приходит к тому выводу, что иногда бывает очень трудно отличить так называемаго преступника от так называемаго честнаго человка и что многіе из тх, которые находятся на свобод, должны были бы быть в тюрьм, и наоборот.

Но, признав вмст со всми другими учеными, что человк есть ничто иное как игрушка в руках вншних сил, по равнодйствующей которых он движется в каждый данный момент, что свободы воли не существует, что правосудіе есть отвлеченное понятіе, в дйствительности сводящееся к воздйствію общества, мстящаго за потерпвшую личность, – посл всх этих выводов, так близко подходящих к тому, что говорят анархисты, он, к несчастью останавливается на пол-дорог и приходит к заключенію, что существующія наказанія еще недостаточны и что их нужно усилить. Он, правда, прячется при этом за самосохраненіе общества: преступные акты, говорит он, нарушают его существованіе и оно имет право защищаться, принимая на себя месть за потерпвших личностей и налагая на тх, кто ему мшает, такія строгія наказанія, которыя отняли бы у них охоту продолжать в том же направленіи дальше.

От чего же зависит это явное противорчіе между такими широкими идеями с одной стороны и такими узкими взглядами с другой, между выводами, требующими сохраненія извстных учрежденій, и посылками, доказывающими их нелпость? Увы, это противорчіе не составляет исключительнаго свойства тх людей, которые в него впадают, а зависит вообще от несовершенства человческаго ума.

Человк не обладает всеобъемлющим знаніем; ученый, занимающійся со страстью каким-нибудь одним предметом, может совершать чудеса в избранной им области, может, переходя от одного умозаключенія к другому, ршать в этой области самыя сложныя задачи; но так как ему нт возможности изучить так же хорошо вс отрасли знанія, то он поневол остается позади в вопросах, касающихся других наук. Поэтому, когда он хочет приложить свои, может быть, очень замчательныя открытія к другим областям человческой мысли, он обыкновенно длает это неудачно и из открытых им истин выводит ложныя заключенія.

В самом дл, если бы антропологи, изучавшіе человка и показавшіе его истинную природу, изучали и анализировали так же тщательно и соціологическія явленія, если бы они точно так же подвергли своей критик вс общественныя учрежденія, существующія у нас, их выводы оказалась бы, несомннно, совершенно иными. Раз они признают, что человк дйствует под вліяніем вншних условій, они должны заняться отысканіем причин, создающих эти условія; когда они изучают личность и дйствія так называемаго преступника, для них должно явиться как необходимое условіе разсмотрніе природы этих поступков и тх причин, благодаря которым они оказываются во вражд с общественными законами. И вот здсь-то вслдствіе вліянія окружающей среды, связанных с воспитаніем предразсудков и сравнительно малому знакомству с тми научными вопросами, которых они не изучают спеціально, они и приходят, незамтно для самих себя, к заключеніям, вполн выгодным для существующаго порядка вещей; правда они признают его недостатки и даже требуют нкоторых улучшеній в пользу обездоленной части общества, но никакого другого средства для этого они не находят, кром дятельности правительственной власти. В них прочно утвердилась привычка двигаться не иначе, как в путах и под угрозой кнута; наиболе независимые умы, правда, очень хотли бы избавиться от этого гнета и избавить от него небольшое меньшинство избранных, но они не могут представить себ, чтобы все человчество вообще могло существовать без всевозможных оков и тюрем.

Если мы разберем, какія именно преступленія составляют главные противуобщественные поступки, обращающіе на себя вниманіе закона, и оказывающіеся наиболе частыми, то мы увидим, что, если исключить нкоторыя преступленія, совершаемыя под вліяніем страсти – очень рдкія и к которым и врачи и судьи относятся снисходительно, – то наибольшее количество преступленій и проступков придется на преступленія против собственности. И вот тут-то является вопрос, на который могут отвтить только т, которые тщательно изучили наш общественный строй в его природ и его проявленіях: справедливо-ли существованіе собственности? можно-ли защищать ту общественную организацію, которая создает такое количество преступленій?

Если данный общественный строй вызывает столько поступков, являющихся неизбжной реакціей против него, то он очевидно неразумен и нарушает интересы очень многих людей; общественный договор здсь не есть уже результат добровольнаго и единодушнаго соглашенія, а результат гнета и произвола, т.-е. другими словами, мы приходим к тому самому выводу, который составляет главную мысль нашей работы. А раз мы признали этот главный недостаток нашего общественнаго устройства, то нам станет ясным, что для искорененія преступленій, нужно уничтожить создающій их общественный строй. Устройте так, чтобы каждому члену общества было обезпечено удовлетвореніе его потребностей, чтобы ничто не стсняло его свободнаго развитія, чтобы в общественной организаціи не было таких учрежденій, которыми бы он мог воспользоваться для притсненія других людей – и вы увидите, что преступленія исчезнут. Если же и останутся гд-нибудь личности; настолько испорченныя нашим теперешним общественным строем, чтобы совершать такіе поступки, которым нельзя найти другого объясненія, кром сумасшествія, то эти личности станут тогда достояніем науки, а не палача – этого наемнаго убійцы на служб у общества, основаннаго на капитализм и государственности.

 

Вы говорите, что боретесь с ворами и убійцами? Но что такое, в сущности, вор и убійца? Вы скажете, что это люди, стремящіеся жить ничего не длая, на счет общества. Но посмотрите кругом – и вы увидите, что ваше общество кишит ворами и что ваши законы не только не преслдуют их, но, наоборот, только для того и существуют, чтобы их защищать. Лность не только не наказывается, но наоборот: удовольствіе жить ничего не длая выставляется как идеал и как награда, ожидающая тх, кто, какими бы то ни было средствами, сумл устроить себ легкую жизнь без труда.

Вы наказываете как вора какого-нибудь бдняка, который, не имя работы, украдет, рискуя каторгой, кусок хлба, чтобы утолить свой голод; но вы низко кланяетесь милліонеру, который захватит на рынк, благодаря своим капиталам, какіе-нибудь предметы, необходимые для потребленія всх, и станет потом продавать их на 50% дороже; вы смиренно и терпливо стоите в передней у какого-нибудь финансиста, который в своей биржевой игр разорит сотни семей, чтобы обогатиться на их счет.

Вы наказываете преступника, который убьет кого-нибудь для удовлетворенія своей склонности к лни и разврату, но кто внушил ему эту склонность как не ваше общество? Вы наказываете его, когда он совершает свой поступок в незначительных размрах, но вы содержите цлыя арміи, которыя посылаете в отдаленныя страны, чтобы продлывать то же самое, только в крупных размрах, над беззащитными народами. А эксплуататоры, которые убивают не одного человка, даже не десять человк, а цлыя поколнія, истощая их работой, урзывая каждый день их заработок, доводя их до самой ужасной нищеты? О, на их сторон вс ваши симпатіи и, в случа надобности, вы отлично умете отдать в их распоряженіе вс силы вашего общества! А тот закон, бдительными стражами котораго вы являетесь? Стоит только эксплуатируемым, когда им, наконец, надост терпть, поднять немного голову и потребовать немного больше хлба и немного меньше работы, как вы превращаете этот закон в покорное оружіе привиллегированных классов против неумстных требованій бдняков.

Вы наказываете глупца, который попался в ваши сти, но если найдется ловкій человк достаточно сильный, чтобы их прорвать, то вы оставите его в поко. Вы сажаете в тюрьму бродягу, который гд-нибудь по дорог украдет яблоко, и предоставляете всю вашу судебную процедуру в распоряженіе собственника, чтобы помочь ему украсть у бдняка, который должен ему каких-нибудь нсколько рублей, всю его мебель, которая стоила ему, может быть, нсколько десятков рублей и представляет собою сбереженія, сдланныя им в теченіе цлых долгих лт.

Ваше правосудіе в высшей степени строго к вору в лохмотьях, но очень благосклонно к тому, кто обкрадывает цлый класс или цлый народ. И в самом дл: разв не для того и существуют вс ваши учрежденія, чтобы обезпечить имущим свободное пользованіе награбленным богатством?

Но что нас еще больше возмущает, это т лицемрныя формы, в которыя буржуазія облекает свои судебныя комедіи; она не имет смлости продлывать их открыто и кром того хочет этим путем заставить нас смотрть на них, как на нчто священное. Есть, впрочем, нчто, еще боле возмутительное: это – поведеніе тх комедіантов, которые, под видом нападенія на существующій строй, нападают, в сущности, только на лиц, прилагающих его законы, и на способ их приложенія, оставляя в неприкосновенности самую их сущность; этим они как бы показывают, что есть много способов прилагать закон и между этими способами может найтись и хорошій, что среди людей, которые придут ко власти, могут оказаться люди, достаточно честные, с достаточно широкими взглядами – одним словом, такіе люди, каких не бывает – чтобы найти этот хорошій способ и пользоваться им ко всеобщему удовольствію. И мы, право, не знаем, чему больше нужно удивляться: ловкости ли тх, кто разсказывает нам подобныя нелпости, или наивности тх, которые продолжают относиться с уваженіем к этим комедіям, всю тяжесть которых они несут на себ. Трудно понять, как среди безчисленнаго множества людей, прошедших через руки правосудія, до сих пор не нашлось человка, достаточно свободнаго от всх предразсудков, чтобы подойти к одному из осудивших его, сорвать с него судейскую тогу и показать всм, что под этими тряпками находится такой же человк, как и вс, подверженный тм же слабостям и тм же ошибкам, уже не говоря о преступленіях, которыя он способен совершить ради интересов своей касты.

Для нас, анархистов, борющихся против власти вообще, законность есть ничто иное, как одна из тх лицемрных масок, которыми прикрывают всевозможныя преступленія наших правителей и которыя мы всего больше должны стараться сорвать. Уже и так слишком долго этот божок пользовался всеобщим уваженіем; слишком долго народы думали, что судебныя учрежденія обладают особой, высшей природой и витают в высших сферах, недоступных человческим страстям; слишком долго люди врили в существованіе особых личностей, как бы иной породы, призванных воздавать на земл каждому по его заслугам на основаніи идеальнаго понятія о правосудіи. Между тм, каждый понимает это правосудіе по своему, соотвтственно условіям, в которыя он поставлен; т же, которые формулировали его в свод законов, вдохновлялись именно наиболе отсталыми, наиболе отжившими идеями, с цлью защиты эксплуатаціи и порабощенія слабых боле сильными, сумвшими подчинить их себ. Пора уже порвать с этими нелпыми предразсудками и начать открыто бороться против всх учрежденій, унижающих человческую личность: свободный человк не может признать за км бы то ни было права судить и осуждать других людей. Понятіе о правосудіи в том вид, в каком оно проявляется в существующих учрежденіях, пало вмст с понятіем о Божеств; одно повлекло за собою другое. В т времена, когда люди были еще настолько отсталыми, чтобы уврить в сверхъестественное существо, стоящее вн матеріальнаго міра, занимающееся всм, что совершается на нашей планет и управляющее поступками всх живущих на ней людей, понятіе о Бог, внушающем судьям их приговоры, еще могло заставить поврить в непогршимость человческаго правосудія.

Но раз вра в Бога и сверхъестественный мір исчезла и человческая личность осталась одна, со всми своими слабостями и страстями, то вмст с тм должен исчезнуть и этот высшій характер непогршимости, свойственный божеству, которым облекла себя судебная власть, чтобы стать выше остального общества; перед открывшимися глазами людей должно предстать то, что составляет ея истинное содержаніе: угнетеніе и эксплуатація одного класса другим, насиліе и обман, возведенные в принцип и превращенныя в общественныя учрежденія.

Наука помогла нам снять этот таинственный покров, разоблачить этого колосса, и теперь ей уже поздно возвращаться назад и пытаться замнить свергнутое божество представленіем о новом высшем существ – Общество. Нужно, чтобы ученые окончательно отдлались от своего буржуазнаго воспитанія и принялись за изученіе общественных явленій с тм же рвеніем и с тм же безкорыстіем, которое они проявляют в изученіи других спеціальных отраслей знанія. И вот тогда, когда они перестанут находиться под вліяніем чуждых наук соображеній и предразсудков, они не будут приходить к заключенію о необходимости осужденія преступника, а скажут, вмст с нами, что нужно разрушить тот общественный строй, который, в силу недостатков своей организаціи, ведет к тому, что в его сред существует раздленіе на людей, считающихся порядочными, и людей, называемых преступниками.

Глава X.

Вліяніе среды.

Высказанную только что истину, впрочем, уже начинают все больше и больше сознавать и она все больше прокладывает себ дорогу в научном мір, так что теперь оспаривать факт измненія живых существ под вліяніем среды могут разв только какіе-нибудь устарлые представители оффиціальной науки.

В настоящее время вс признают, что почва, климат, благопріятныя или неблагопріятныя для жизни организмов условія оказывают такое же, если не большее, вліяніе на их развитіе, как и вс другія причины, которым прежде приписывали исключительное вліяніе на их приспособленіе к окружающему міру и на их измненія.

Относительно человка, котораго хотли выдлить из всх остальных существ, признать это было не так легко, тм боле, что он, в свою очередь, и сам измняет ту среду, в которой живет. В конц концов однако, и здсь пришли к заключенію что он, подвержен тм же вліяніям и развивается в силу тх же самых первоначальных причин, как и вс другіе организмы. Еще трудне было дойти до объясненія, на основаніи тх же самых законов, его нравственной эволюціи: даже т, которые отрицают свободу воли и признают, что человк дйствует исключительно под давленіем вншних условій, не могут до сих пор принять всх послдствій этого, т. е. признать, что причина преступности лежит в характер всего существующаго строя, и что поэтому самый этот строй требует преобразованій. Немногіе, наиболе смлые, соглашаются в принцип с тм, что наш общественный порядок плох, что он нуждается в реформах, что нкоторыя из его учрежденій являются, дйствительно, причиной преступленій; но и в их глазах главной виновницей оказывается все таки сама порода человка: ей свойственны, говорят они, такія страсти, которыя нужно обуздывать, а это может сдлать только общество, как бы значительны не были его недостатки. Чтобы смягчить отвтственность общества в цлом, они, кром того, длят общественную среду на нсколько частей, каждой из которых точно также дают названіе среды и приписывают вс дурныя вліянія этим отдльным частям. Что касается общества, говорят они, то, конечно, оно несовершенно; но все таки, даже в том вид, как оно есть, оно защищает слабых, обезпечивает личности свободу труда и оказывает ей боле дйствительную и боле дешевую защиту, чм если бы ей пришлось защищаться самой. Одним словом, общество – это договор взаимнаго страхованія, заключенный между личностями, и преступленія зависят гораздо больше от самой природы человка, чм от общественной организаціи.

Мы далеко не считаем человка образцом совершенства: по правд сказать, это – довольно жалкое животное, которое или растаптывает ногами себ подобных, или же пресмыкается перед тми, кто может растоптать его самого. Однако человком руководят не исключительно только дурные инстинкты: вс т прекрасныя чувства любви, милосердія, братства, самоотверженія, солидарности, которыя воспваются и поэзіей, и религіей, и нравственностью, показывают, что если он и дйствует иногда под вліяніем чувств дурных, то в нем все таки живет нкоторое стремленіе к идеалу, к совершенствованію. И вот это-то стремленіе общество и подавляет, мшая ему развиваться.

Человк, и в физическом, и в нравственном отношеніи, не создался сам, как и вс другія животныя, высшим типом которых он является, он представляет собою продукт извстных обстоятельств, извстных комбинацій и соединеній вещества. Ему пришлось бороться за свое развитіе, и если он в значительной степени преобразовал окружающую его среду, то эта послдняя оказала в свою очередь вліяніе на его привычки, на весь его способ жить, думать и дйствовать. Человк создал общество под вліяніем своего характера и своих влеченій и до сих пор продолжает оказывать на него извстное вліяніе; но не нужно забывать, что, со времени основанія первых обществ; человк не переставал развиваться, тогда как общества, с самаго появленія крупных общественных групп, не переставали быть основанными на принципах власти и собственности. Революціи вносили нкоторыя измненія в отдльныя частности; власть и собственность переходили из рук в руки, от одного класса к другому, но в основ общества все также лежали антагонизм и конкурренція между личностями и оно все также давило всею своею тяжестью на их духовное развитіе.

Люди родятся в общественной сред, в ней же пріобртают свои первыя понятія и проникаются цлым рядом предразсудков и ложных представленій в ложности которых они убждаются только посл цлых вков критическаго разбора. Приходится поэтому признать, что вліяніе общественной среды на личность громадно, что оно давит на нее и всею тяжестью своих учрежденій, и всею своею коллективною силою, и всм тм могуществом, которое она черпает из самой продолжительности своего существованія, у человка же, для сопротивленія этому вліянію, нт ничего, кром его единичных сил.

Как первая попытка осуществленія солидарности, общество должно было бы имть цлью улучшить людей, пріучить их к той солидарности, во имя которой они соединились, заставить их братски любить друг друга и длиться друг с другом всм: радостью, удовольствіями, наслажденіем, горем, страданіем, трудом и продуктами труда. В дйствительности однако вышло наоборот: общество прежде всего раздлило людей на множество классов, которые сводятся к двум главным: с одной стороны – правящіе и имущіе, с другой – управляемые и неимущіе. На сторон первых мы находим избыток и пользованіе всми благами жизни, на сторон вторых – нужду, лишенія и недостаток во всем. Результатом этого является враждебность между этими двумя категоріями, враждебность, превращающаяся в ожесточенную борьбу, которая может кончиться только или с окончательным порабощеніем второй категоріи, или с полным уничтоженіем первой – по крайней мр, как особаго привиллегированнаго класса.

Но это вредное и нелпое дленіе общества на два противуположные класса ведет еще и к другим послдствіям. Лежащая в основ его противуположность интересов ставит личности во враждебное отношеніе друг к другу даже внутри каждаго класса; существованіе частной собственности ведет к тому, что каждый стремится обогатиться, чтобы обезпечить себя на будущее время, раз общество не берет на себя этого обезпеченія. В основ всего современнаго строя лежит конкурренція: какое бы ремесло, какую бы профессію, какой бы род торговли не избрал себ человк, ему всегда придется бороться с конкурренціей людей, занимающихся тм же самым длом. Для того, чтобы увеличить свои доходы или шансы на успх, а иногда просто для того, чтобы не погибнуть, ему приходится разсчитывать на разореніе конкуррентов. Даже тогда, когда люди соединяются между собою, это оказывается всегда в ущерб какой-нибудь дол их собственнаго класса, занятой в той же самой отрасли промышленности. Основываясь на борьб между личностями, общество превратило каждаго человка во врага всх остальных и сдлалось таким образом источником всх тх войн, преступленій, краж и т. под., которыя обыкновенно приписывают недостаткам человческой природы, но которыя, в дйствительности, представляют собою исключительно результат общественной организаціи: общество только содйствует их сохраненію, тогда как они должны были бы понемногу исчезать под вліяніем новых пріобртаемых человком нравственных понятій.

По той же причин и члены имущих классов постоянно ведут между собою борьбу, не видя в чем состоит истинный интерес их класса и что нужно сдлать для того, чтобы обезпечить себ спокойную возможность заниматься эксплуатаціей и устранить все то, что может показать эксплуатируемым истинное положеніе вещей. А это заставляет их длать множество промахов, только ускоряющих их паденіе.

Если бы буржуазія была дйствительно сплоченной силой, если бы ею двигал не личный интерес каждаго, а исключительно общій интерес всего класса, то, при том могуществ, какое дает ей богатство, власть и господство над всми учрежденіями современнаго общества, административными, исполнительными и принудительными, при ея умственном развитіи – неизбжно боле высоком, чм развитіе рабочих, которым она так же скупо удляет духовную пищу, как и матеріальную – она могла бы держать эксплуатируемых под гнетом нужды и зависимости, под которым они находятся теперь, еще неопредленно-долгое время. Но, к счастью, жажда пользоваться удовольствіями, блистать и обогащаться, заставляет ея членов вести между собою не мене ожесточенную борьбу, чм они ведут с рабочими. В своей поспшности воспользоваться настоящим положеніем, они длают ошибки за ошибками, и рабочіе, в конц концов, начинают понимать причину своего бдственнаго положенія, начинают сознавать, на каком низком уровн буржуазія стремится их удержать.

 

Но и в сред рабочих идет такая же борьба, как и в сред буржуазіи, и если там она угрожает цлости буржуазнаго строя, то здсь она, наоборот, содйствует его сохраненію. Вынужденные бороться за полученіе возможности заниматься каторжным трудом в пользу буржуазіи, рабочіе смотрят друг на друга как на врагов, а того, кто их эксплуатирует, склонны, наоборот, считать благодтелем. В обмн за их труд, буржуазія дает им лишь ровно столько, сколько нужно, чтобы не умереть с голоду; вот почему они склонны прежде всего смотрть непріязненно на того человка, который оспаривает у них с таким трудом полученную работу. Свободных мст мало; это еще больше усиливает конкурренцію и заставляет рабочаго наниматься за боле низкую плату, чм другой сотоварищ. И вот эта-то ежедневная борьба за кусок насущнаго хлба и заставляет рабочих забывать, что худшіе их враги, это их эксплуататоры.

Буржуазія, правда, сильна своим богатством, своим умственным превосходством и находящейся в ея руках правительственной властью; но она, в конц концов, составляет, сравнительно со всей массой рабочих, лишь ничтожное меньшинство, и ей скоро пришлось бы сдаться перед численным превосходством, если бы она не нашла средства раздлить рабочих и заставить их самих содйствовать поддержанію ея привиллегій.

Все это нам показывает, что человк – далеко не ангел, а в прошлом был и вполн зврем, в самом прямом значеніи этого слова. Когда он создал первое общество, он положил в его основу инстинкты борьбы и господства; вот почему это общество оказалось таким плохим. С теченіем времени общественная организація не перестала быть плохой: власть продолжала оставаться в руках меньшинства, которое обратило ее в свою пользу, и чм больше развивалось общество, тм больше сосредоточивалась в руках немногих эта власть и тм вредне становились связанныя с нею учрежденія. Наоборот, в человк, по мр развитія его ума и облегченія добыванія средств к существованію, развивалось чувство солидарности – то самое чувство, которое уже и раньше руководило им при его соединеніи с другими и которое впослдствіи сдлалось насущной потребностью. Но религія довела его до крайности, и своею проповдью милосердія и самоотреченія обратила и его в новое орудіе эксплуатаціи.

Каких только планов общественных преобразованій ради счастья человчества не создавала потребность гармоническаго общежитія! Но каждый раз общество давило всею своею тяжестью на хорошіе инстинкты человка, возрождало в нем его первобытный эгоизм и заставляло смотрть на других как на врагов, которых нужно раздавить, чтобы не быть раздавленным самому; оно пріучало его быть равнодушным свидтелем гибели тх, кого давили колеса чудовищнаго общественнаго механизма: он не мог броситься им на помощь, потому что это значило рисковать самому быть проглоченным ненасытною пастью чудовища, пожирающаго в особенности добрых и наивных людей, руководящихся человколюбивыми чувствами, и щадящаго тх, которые умют втолкнуть в пасть других и этою цною отсрочить свою собственную гибель.

Люди возмущаются против тунеядцев, воров и убійц, против неисправимо-дурных сторон человческой природы, и не замчают того, что вс эти пороки давно бы исчезли, если бы их не поддерживал и не развивал существующій общественный строй. Как же вы хотите, чтобы человк был трудолюбивым, когда в нашем обществ труд считается унизительным и составляет удл парій, когда эксплуататоры превратили его, благодаря своей страсти к нажив, в пытку, в занятіе рабов? Как вы хотите, чтобы не было лнтяев, когда для всякаго человка, который хочет улучшить свое положеніе, идеал – это накопить, какими бы то ни было средствами, достаточно денег, чтобы жить ничего не длая или заставлять работать на себя других? И чм больше число эксплуатируемых им рабов, тм выше его общественное положеніе, тм большим почетом он окружен и тм, слдовательно, больше та сумма наслажденій, которую он может взять от жизни.

Общество построено іерархическим образом и самыя высшія положенія, т. е. т, на которыя смотрят как на награду за ум, добродтель и трудолюбіе, составляют удл именно тх, кто никогда ничего сам не длал. Люди, которым удалось тм или иным путем добраться до этой верхушки, дят, пьют и предаются наслажденіям, никогда не ударив палец о палец, а внизу лстницы стоят и смотрят на эту праздную жизнь эксплуатируемые, которые работают и производят богатства в пот лица, не получая взамн ничего кром возможности не умереть с голоду, и не имя другой надежды выйти из этого положенія кром какого-нибудь счастливаго случая. И посл этого еще удивляются, что люди имют наклонность жить ничего не длая! Мы скоре удивляемся тому, что есть еще глупцы, соглашающіеся работать!

Примр, который общество подает отдльным личностям, таков, что единственный возможный для них идеал, это – создать себ такое положеніе, гд бы они могли заставлять работать и эксплуатировать других, чтобы не быть эксплуатируемыми самим. А когда у человка не хватает средств эксплуатировать людей законно, наживаясь на их труд, то он ищет других путей. Торговля и финансовыя операціи представляют собою пути, дозволенные законом и дающіе огромные барыши, когда они производятся в крупных размрах; в мелких же операціях приходится прибгать к различным уловкам, при которых человк лавирует между различными статьями закона, а иногда и нарушает их, если только знает, что не попадется. Надувательство и обман являются тут очень цнными вспомогательными средствами, благодаря которым предприниматель может удесятерять свои барыши.

Для тх же, кто не может стать в такія условія, остается еще одно: эксплуатація человческой доврчивости – мошенничество и другія подобныя операціи. Еще ниже мы находим грубое воровство и убійство. В зависимости от находящихся под руками средств, от среды, в которой они выросли, люди прибгают к тому или другому из указанных средств, а иногда и соединяют их вмст, чтобы как можно дальше уберечься от строгости закона, считающагося защитником общества.

Нужда и страданія – удл рабочих; тунеядство и наслажденіе жизнью – удл тх, которые, благодаря сил, хитрости или происхожденію, сдлались их паразитами.

То же самое можно сказать и о солидарности. Как вы хотите, чтобы люди не грызлись между собою, когда они не знают, чм будут завтра питаться сами и чм накормят свою семью, если та работа, на которую они надятся, достанется их конкурренту? Как вы хотите, чтобы в них жило чувство солидарности, когда всякій раз, когда они дают нищему кусок хлба, они думают, что может быть в будущем им недостанет этого куска? Как могут они поддерживать в себ это чувство, когда им приходится каждый день бороться за свое пропитаніе, когда на свт есть множество наслажденій, которых они никогда не узнают? Может быть именно потребность сплотиться в борьб сблизила людей между собою и превратила это чувство в любовь к ближнему; но как бы то ни было, именно общество отвтственно за переживаніе борьбы между личностями и вытекающую отсюда вражду. Как вы хотите, чтобы человк не желал другому зла, когда он знает, что исчезновеніе этого другого может помочь ему подняться одной ступенью выше на общественной лстниц, или дать ему лишній шанс на полученіе желаннаго мста, когда, вообще, это – устраненіе опаснаго конкуррента? Как можно требовать, чтобы человк сопротивлялся дурным побужденіям, когда он отлично знает, что все, что будет злом для его сосда, будет добром для него самого?

Вы говорите, что человк дурен; мы же, наоборот говорим, что в нем, должно быть, живет сильная наклонность к добру, если общество не оказывается еще худшим, чм оно есть, если всевозможныя преступленія и несчастья не совершаются в нем еще чаще.

Человку удалось развить в себ стремленіе к солидарности, справедливости и гармоніи, наперекор всм вліяніям среды, толкающей его на зло, и вот эти хорошія чувства стали опять таки предметом эксплуатаціи для людей, живущих на его счет. Его мечты о счасть, его стремленіе к лучшему вызвало появленіе на свт цлаго класса паразитов, которые стали пользоваться этими стремленіями, суля ему их осуществленіе. Мало того: эти чувства даже стали наказываться, как нарушающія общественный порядок, и не смотря на все это, человчество продолжает стремиться воплотить их в жизнь. И посл этого нам еще ршаются говорить о дурных инстинктах человка!

Гуманныя чувства, стремленіе к свобод и справедливости преслдовались и наказывались потому, что люди, сумвшіе отдлаться от узкаго, жестокаго эгоизма, служащаго опорою современнаго общества, стали мечтать о том времени, когда настанет общая гармонія, и наслажденіе жизнью сдлается доступным для всх, и задались вопросом о том, почему общество, созданное для общаго счастья, служит только для обезпеченія привиллегій небольшого меньшинства. Отсюда они вывели заключеніе, что общественная организація плоха, что она должна исчезнуть и уступить мсто другой, боле разумной. Но так как люди, пользующіеся привиллегированным положеніем, не хотли уступить своих привиллегій, то они стали преслдовать эти стремленія как вредныя, а это дало начало новой борьб, создало новые поводы для развитія дурных инстинктов.

Раз мы признали вредное вліяніе существующаго общества на нравственный уровень личностей, то нам уже не трудно найти способ устранить в них дурные инстинкты и развить хорошіе. Ваше общество, основанное на враждебности интересов, ведет к борьб между личностями и создает то зловредное существо, которое мы называем цивилизованным человком: найдите такую организацію, которая была бы, наоборот, основана на самой тсной солидарности. Сдлайте так, чтобы личные интересы не были противуположны ни друг другу, ни интересу общему. Сдлайте так, чтобы благосостояніе личности вытекало из общаго благосостоянія и в свою очередь являлось его источником. Сдлайте так, чтобы, для того, чтобы жить и пользоваться жизнью, людям не нужно было бояться конкурренціи других; сдлайте так, чтобы им, наоборот, было выгодно соединять вмст свои силы и свои стремленія и чтобы их ассоціація не могла оказаться во вред другим, сосдним, ассоціаціям.

Вы боитесь лнтяев – сдлайте труд привлекательным. Вмсто того, чтобы приковывать к нему небольшое меньшинство, для котораго он обращается в пытку, уничтожьте вс ваши безполезныя должности и организуйте общество так, чтобы каждый содйствовал производству, и не под давленіем какой-нибудь власти, а в силу естественнаго хода вещей. Сдлайте труд полезным и необходимым, устройте так, чтоб он был гигіеническим упражненіем, а не пыткой.

Существующая общественная организація не может дать ничего кром войн, преступленій, обмана и нужды; это – результат существованія частной собственности и власти, результат вліянія среды. И если вы стремитесь к обществу, основанному на взаимном довріи, солидарности и общем благосостояніи, положите в основаніе его свободу, взаимность и равенство.

Глава XI.

Патріотизм.

Понятія о семь, религіи, собственности, власти выдлялись понемногу из всей совокупности человческих понятій и постепенно принимали все боле и боле опредленный характер; вмст с тм, по мр того как эти понятія выяснились, они проходили, каждое в отдльности, свой особый цикл развитія и воплощались в существованіи особых сословій, имющих каждое свое назначеніе и свои привиллегіи.

Одним из первых выдлилось, развилось и получило повсюду преобладаніе сословіе военное; даже там, гд ему приходилось уступить первенство духовному сословію, это послднее пользовалось собственно лишь почетным главенством, в сущности же именно военное сословіе давало возможность тм, кто стоял у власти, удержать ее в своих руках, именно оно выбирало тх номинальных или дйствительных вождей, в которых сосредоточивалась вся сила привиллегированных сословій.

Во всх этих столкновеніях интересов понятіе патріотизма играло очень незначительную роль. Различныя группы и племена, а затм, уже в историческое время – различные города, боролись друг с другом; затм, одни народы стали стремиться поработить других, и появилось различіе между національностями; тм не мене понятіе о патріотизм было еще очень неясным и неопредленным. Только в очень близкое к нам время мы видим, как оно зародилось и опредлилось и как оно скоро стало выше и королей, и священников, и воинов, обратив их всх в своих слуг, в служителей новой религіи.

Во Франціи идея патріотизма, точно также как и идея законности, проявилась во всей своей сил в 1789 году. Это было геніальное изобртеніе буржуазіи: она замнила авторитет божественнаго права авторитетом націи, представила его в глазах рабочих как совокупность всх прав и заставила их защищать новый порядок вещей, внушив им, что они борятся за защиту своих собственных прав. В самом дл, нужно имть в виду, что понятіе об отечеств, о націи, как говорили тогда, было скоре понятіем о народ, о его правах и его учрежденіях, чм о самой территоріи. Только впослдствіи, под вліяніем различных причин, патріотизм сузился и измельчал до такой степени, что теперь он означает исключительно любовь к извстной территоріи, совершенно независимо от населяющих ее жителей и от существующих на ней учрежденій.

Но каково бы ни было содержаніе этой идеи, буржуазіи было в высшей степени выгодно развивать и поддерживать ее, чтобы в конц концов превратить ее в род религіи, под защитой которой она могла бы удержать в своих руках власть, уже сильно подвергавшуюся критик. Защита территоріи была во всяком случа очень удобным предлогом для сохраненія арміи, нужной для поддержанія ея привиллегій, а общее благо – неопровержимым аргументом для того, чтобы заставить содйствовать тому же самому и рабочих. К счастью, критическая мысль развивается и расширяется с каждым днем; человк уже перестает довольствоваться словами и хочет знать, что они означают. Даже если ему не удается достигнуть этого сразу, он во всяком случа умет уже накоплять в своей памяти запас фактов, из которых он затм длает логическіе выводы.

Что, в самом дл, значит слово «отечество», если мы оставим в сторон естественное чувство любви к семь и близким и привязанность к своей стран, зависящую от привычки жить в ней? Для большинства из тх, которые рискуют жизнью в разных войнах, не зная даже их причин, и несут на себ всю тяжесть их, и как рабочіе и как солдаты, это слово не заключает в себ, кром этого, ровно ничего. Будет ли война удачной, или неудачной, их положеніе от этого нисколько не измнится. Окажутся ли они побдителями или побжденными, они все равно не перестанут быть вчно эксплуатируемыми вьючными животными, над которыми буржуазія всми средствами стремится удержать свое господство.

Посмотрим, в каком смысл употребляют это слово т, которые больше всего говорят о любви к отечеству. «Отечество», говорят они, «это – земля, территорія, принадлежащая тому государству, подданными котораго мы состоим». Но вдь границы государств произвольны и опредленіе их зависит по большей части от исхода войн; политическая группировка стран не всегда была такой, какой мы видим ее теперь, и если завтра нашим эксплуататорам захочется начать между собою войну, то какое-нибудь одно сраженіе может вновь заставить часть страны перейти под власть другого государства. Да разв не так происходило дло и всегда? В ряд войн различныя страны присвоивали себ т или другія провинціи, опредлявшія их границы, затм теряли их и вновь завоевывали, так что патріотизм этих провинцій переходил то на одну, то на другую сторону и состоял только в том, чтобы сегодня бороться под одним знаменем, а завтра – под другим, сегодня убивать своих вчерашних союзников и сражаться рядом с завтрашними врагами. Это – первое доказательство нелпости патріотизма.

Да и что, вообще, может быть произвольне границ? На каком основаніи люди, живущіе по ту сторону какой-нибудь воображаемой линіи, составляют другое государство, чм т, которые живут по эту сторону? Произвольность этого так очевидна, что для объясненія дленія народов на различныя націи обращаются теперь к понятію о рас. Но и это не имет никаких серьезных основаній, потому что каждая из существующих національностей представляет собою результат смшенія многих рас, очень различных между собою, не говоря уже о том, что постоянно развивающіяся и все боле и боле тсныя международныя сношенія ведут к постоянным скрещиваніям.

 

Если стать на эту точку зрнія, то прежнее дленіе Франціи на провинціи окажется, пожалуй, боле логичным, потому что в нем все таки принимались в соображеніе этническія особенности населенія; но теперь и это уже не может имть значенія, потому что человчество все больше и больше объединяется, и различныя народности постепенно сливаются между собою; остаются только различія, зависящія от условій среды и климата и слишком глубокія для того, чтобы вполн исчезнуть.

Но что еще нелпе, так это то, что большинство людей жертвует своею жизнью в борьб с другими людьми, на которых им указывают как на врагов, но которых у них нт никаких особых причин ненавидть, ради защиты или завоеванія земли, которая им не принадлежит и не будет принадлежать. Она составляет собственность небольшого меньшинства тунеядцев, и эти собственники спокойно сидят у себя дома в полной безопасности, в то время, как рабочіе самым безсмысленным образом рискуют своею жизнью, отнимая с оружіем в руках землю, которая послужит только для того, чтобы дать эксплуататорам возможность еще больше их эксплуатировать.

Мы уже говорили о том, что собственность не принадлежит по праву тм, в чьих руках она находится: воровство, грабеж и убійство, прикрытыя громкими названіями завоеваній, колонизаціи, цивилизаціи, патріотизма, сыграли в этом переход немаловажную роль. Мы не будем возвращаться здсь к вопросу о происхожденіи собственности, но скажем только одно: если бы рабочіе были разумне, то вмсто того, чтобы идти на войну защищать территорію, принадлежащую другим, они прежде всего отдлались бы от своих собственных правителей и эксплуататоров, затм предложили бы сдлать то же самое всм остальным рабочим, к какой бы національности они не принадлежали, и соединились бы вс вмст для общаго производства и потребленія.

Земля достаточно велика, чтобы прокормить всх, и не недостаток мста, не недостаток пищевых продуктов вызывает кровавыя войны, в которых тысячи людей убивают друг друга ради славы и выгоды небольшого меньшинства; наоборот, именно эти безобразныя войны, вызванныя правительственными соображеніями, тщеславіем или торговой конкурренціей крупных капиталистов, раздлили людей на націи; в средніе вка он же служили причиной чумы и голода, уносивших тх, кто оставался в живых.

Но тут мы слышим возраженія буржуазных шовинистов: «Но вдь если у нас не будет арміи, нами завладют другія державы, которыя истребят нас или поставят в еще худшія условія, чм т, в которых мы живем теперь», а нкоторые говорят даже, совершенно не замчая сами, что становятся на патріотическую точку зрнія: «Мы вовсе не патріоты; мы вполн признаем, что существующее распредленіе собственности дурно и что общество требует преобразованій, но согласитесь, что Франція идет во глав других по пути прогресса, и дать ее разбить – значит допустить шаг назад; представьте, что ее побдит какое-нибудь деспотическое государство: конец тогда ея свобод!»

Мы, конечно, не имем в виду давать здсь какую-нибудь программу дйствій для анархистов на случай войны: их поведеніе будет зависть от обстоятельств, от состоянія умов и от массы других условій, предвидть которых мы не можем; здсь мы разсматриваем вопрос только с точки зрнія логики, а логика говорит нам одно: раз войны предпринимаются исключительно в интересах наших эксплуататоров, нам не слдует в них участвовать.

Мы уже видли, что, каков бы ни был источник власти, тот, кто ей подчинен, всегда остается рабом; вся исторія пролетаріата служит наглядным доказательством того, что «національныя» правительства, нисколько не стсняясь, стрляют в своих «подданных», если послдним вздумается потребовать себ нкоторой свободы. Не больше этого могут сдлать и иностранные эксплуататоры: нашим врагом всегда будет тот, кто нами управляет, к какой бы національности он не принадлежал.

Каким бы предлогом ни прикрывалась война, в основаніи ея всегда лежит буржуазный интерес: ведутся ли споры из-за политическаго преобладанія, торговых договоров или присоединенія колоній, дло идет всегда о выгод привиллегированных классов – правителей, купцов или промышленников. И когда наши современные французскіе республиканцы хвалятся тм, что их войны ведутся не из-за династических интересов, потому что королевская власть смнилась республикой, то они просто морочат нам голову: как будто бы для рабочаго есть какая-нибудь разница в том, что династическіе интересы замнились классовыми!

Будем ли мы побдителями или побжденными, мы все равно будем платить налоги и голодать во время безработицы, а в старости – умирать на улиц или в больниц. С какой же стати буржуа хотят, чтобы мы интересовались их распрями? что могут он нам дать?

Что же касается боязни ухудшенія положенія и остановки прогресса в случа, если какое-нибудь государство исчезнет, то она доказывает только непониманіе современных международных отношеній и международнаго распространенія идей. Можно раздробить націю, разбить ее на части, отнять от нея ея названіе – и все-таки, если только ее окончательно не истребят, ея внутренней сущности измнить будет нельзя, потому что она зависит от характера, темперамента и природы всх вошедших в состав ея рас. Что же касается тх – дйствительных или вымышленных – вольностей, которыя якобы составляют нашу привиллегію, то в случа объявленія войны, он были бы немедленно ограничены, соціалистическая пропаганда была бы запрещена, правительственная власть перешла бы в руки военных и наше положеніе оказалось бы нисколько не лучшим, чм при каком угодно самодержавіи.

Итак, рабочему война не может дать ничего: для нас с ней не связано никаких интересов и нам нечего защищать, кром собственной жизни, а для этого лучше всего не рисковать ею самым нелпым образом ради выгоды наших правителей и эксплуататоров. Для буржуазіи война, конечно, выгодна: она позволяет ей держать постоянное войско для защиты существующих учрежденій против народа, она дает ей возможность сбывать свои продукты и открывать, при помощи пушечных выстрлов, новые рынки; и вот она подписывается под необходимыми для войны займами, а затм оказывается, что мы, рабочіе, должны за это платиться. Пусть дерутся сами, если хотят: нас это не касается. Да кром того, если бы мы восстали, если бы буржуазным привиллегіям дйствительно стала грозить опасность, мы очень быстро увидали бы, как т самые люди, которые взывают к нашему патріотизму, призывают себ на помощь войска своих собратьев-эксплуататоров из других стран – нмецкія, русскія, какія бы то ни было. Они похожи на Вольтера, котораго считают своим духовным отцом: он не врил в Бога, но считал, что религія нужна для простого народа; они, точно также, воздвигают границы между своими рабами, но не обращают на эти границы никакого вниманія, если рчь идет об их собственных интересах.

Для человка, достойнаго этого имени, нт отечества, или, врне, оно для него там, гд он борется за право, гд он живет и гд у него есть близкіе люди, но это отечество может распространяться на весь земной шар. Человчество не длится на маленькія клтки, в каждой из которых сидит человк, смотрящій на всх других как на врагов; для развитой личности вс люди – братья и вс имют одинаковое право свободно жить и развиваться на нашей планет – достаточно обширной и плодородной, чтобы прокормить их всх.

Что же касается ваших условных національных единиц, то рабочіе не могут получить от них ничего и им нечего в них защищать; по какую бы сторону границы случай не заставил их родиться, это не может быть для них причиной взаимной вражды. Вмсто того, чтобы убивать друг друга, как они длают теперь, пусть они лучше протянут друг другу руки – через всевозможныя границы – и начнут соединенными усиліями борьбу против своих настоящих и единственных врагов: власти и капитала.

Глава XII.

Патріотизм правящих классов.

Мы уже видли, что «патріотизм» есть ничто иное, как громкое, но пустое слово, предназначенное для того, чтобы заставить рабочих защищать тот самый строй, который их угнетает. Теперь мы посмотрим, дйствительно ли «священная любовь» к отечеству, любовь к родной земл, которую каждый человк носит в своем сердц с самаго рожденія, так глубоко коренится в душ разных буржуа, как они говорят, зависит ли у них эта любовь от чисто внутренняго чувства, как у рабочих, или наоборот, основывается на побужденіях исключительно матеріальных, на грубом коммерческом разсчет. Чтобы найти отвт на это, обратимся лучше всего к тому, что было написано ими самими, для читателей из их же класса; мы найдем там не мало знаменательнаго.

Если послушать их, когда они обращаются к рабочим, то можно подумать, что на земл нт ничего священне понятія о родин; каждый гражданин должен приносить в жертву, ради защиты своей страны, и свою жизнь, и свою свободу; отечество – это высшее олицетвореніе общаго блага и, жертвуя собою за него, человк, в сущности, жертвует собою ради себя самого и своих близких.

Но стоит только порыться в буржуазных политико-экономических трактатах, чтобы увидать, что все это не боле, как лживыя, громкія фразы, не боле, как показныя чувства, служащія для одураченія доврчивых людей; это – маска, которую, приходя к себ домой, буржуа свободно снимают в передней.

Вот, напримр, что говорит один из их оффиціально-признанных авторитетов: «...Существованіе войны среди цивилизованных народов искусственно поддерживается интересами господствующих классов, а также их привиллегированным положеніем, которым они, в свою очередь, обязаны именно этой войн»[5].

Как видите, ничего не может быть ясне: наши буржуа, так громко возмущающіеся против злодев-анархистов, которые осмливаются доказывать рабочим, что их интересы противуположны интересам буржуазіи, сами отлично признают эту противуположность, когда они говорят в своей сред, когда они занимаются построеніем своей правительственной системы.

А вот другая фраза, еще боле характерная:

«....Как при старом режим никогда не было недостатка в предлогах для войны, так нт в них недостатка и при новом; в сущности же настоящей причиной войны является всегда интерес того класса или той партіи, которая находится у власти – интерес, который не нужно смшивать с интересом народа или массы потребителей, потому что управляемой націи в такой же мр выгоден мир, в какой правящему классу или правящей партіи выгодно, наоборот, продолженіе войны». (Там же).

Что же касается тх выгод, которыя приносит война господствующему классу, то мы находим объясненіе их у того же автора. «Война вншняя», говорит он, «предполагает спокойствіе внутри страны; в это время управленіе страною длается легким: оппозиція молчит, из боязни быть обвиненной в соучастіи с вншним врагом. А что может быть желательне этого, особенно, когда оппозиція безпокойна и когда ея силы почти уравновшивают силы правительства! Правда, если исход войны неудачен, то это неизбжно влечет за собою паденіе той партіи, которая ее предприняла. Но за то, если война удачна – а ее начинают обыкновенно только тогда, когда разсчитывают на успх, – то партія, которая ее предприняла и довела до благопріятнаго конца, получает на нкоторое время громаднйшій перевс. Всего этого совершенно достаточно, чтобы не упустить удобнаго случая для веденія войны, не говоря уже о разных мелких выгодах, с нею связанных». (Там же).

Что касается этих «мелких выгод», то вот в чем он заключаются:

«До сих пор простых солдат поставляли, обыкновенно, только низшіе классы общества, т. е. т которые пользуются наименьшим вліяніем. Достаточные же классы отдлывались денежными пожертвованіями, причем и эти, обыкновенно очень скромныя, пожертвованія с избытком вознаграждались благодаря тому, что вслдствіе запрещенія доступа в армію иностранцам и необходимости для офицеров пройти через военныя школы, члены этих классов получали монополію на вс оплачиваемыя должности военной профессіи. С другой стороны, если для тх, кто, по образному народному выраженію, поставляет «пушечное мясо», война дйствительно страшна, то для тх, кому удается избгнуть военной службы, удаленіе лишних рук из земледлія и промышленности уменьшает предложеніе труда, повышает заработную плату и, таким образом, смягчает связанные с войною ужасы». (Там же).

Неправда-ли, это очень ршительно? Как ясно мы видим здсь, что пресловутая «священная любовь» к отечеству есть ничто иное, как любовь к эксплуатаціи и мелким барышам! Но этого мало: мы находим здсь ршительный отвт на возможныя возраженія со стороны тх, которые скажут, что существует общественное мнніе, с которым правительству приходится считаться, что иногда война может быть справедливой и пользоваться всеобщим одобреніем, что не слдует восставать против войны вообще, что в нкоторых случаях правительства бывают волею неволею вынуждены к ней, что, наконец война есть неизбжное послдствіе нашего общественнаго строя и, сколько бы мы не протестовали против нея, сколько бы не скорбли о ея неизбжности, нам все таки придется ее терпть. Итак, мы продолжаем цитировать дальше:

«....Тм не мене, какою бы силою не обладали люди, ршающіе вопрос о войн или мир, и какова бы не была степень вліятельности того класса, из котораго вербуются генералы – политическіе, административные и военные, им все таки приходится, как мы только что замтили, считаться до извстной степени с гораздо боле многочисленной массой людей, занятых в различных отраслях производства, для которых война является вредной; опыт показывает однако, что сила сопротивленія этого мирнаго элемента далеко не соотвтствует его численности. Огромное большинство составляющих его людей в высшей степени невжественно, и нт ничего легче, как возбудить их страсти и ввести их в заблужденіе относительно их собственных интересов. Люди просвщенные составляют среди них ничтожное меньшинство, да и могут ли они провести в жизнь свои взгляды, когда против них такая организованная сила, как централизованное государство?» (Там же).

Итак, наши буржуа нисколько не скрывают, что война для них – не больше, как средство продолжать безпрепятственно эксплуатировать рабочих; массовыя убійства служат им для устраненія избытка рабочих рук, наводняющих рынок, войско – для доставленія выгодных мст и чинов тм, кто иначе явился бы их конкуррентами, а войны, которыя они торжественно называют «національными», услаждая слух наивных людей звонкими фразами об отечеств, патріотизм, національной чести и т. д., составляют лишь предлог для полученія разных «мелких выгод».

«Мелкія выгоды» – вот цль всх современных войн, ведутся ли он во имя патріотических чувств, или во имя цивилизаціи! Эта послдняя часто служит теперь (когда патріотизм уже начинает падать) средством натравить рабочих на безобидныя племена, которыя хотят обратить в предмет эксплуатаціи, и вся вина которых заключается лишь в том, что они поздне других достигли извстной ступени развитія того, что называют современной цивилизаціей.

Предлогов для такой войны, как напримр французская тунисская экспедиція, служит наказаніе какой-нибудь разбойничьей шайки и поддержаніе господства своей національности; настоящая же цль ея – открыть новое поле для сомнительных финансовых операцій; именно на то, чтобы предоставить большій простор крупным аферистам, идут вс т суммы, которыя взимаются с рабочих в вид налогов и тратятся на всевозможныя вооруженія. Ради доставленія этих «мелких выгод» на счет новых стран открываются с помощью пушек новые рынки, куда буржуазія может сбывать свои никуда негодные товары; ради этого губят цлыя поколнія здоровой молодежи, посылая ее умирать от ужаснаго климата, или жертвовать своею жизнью в борьб с людьми, которые в сущности говоря, только защищают свой дом и свое имущество.

Вс эти экспедиціи в Сенегал, в Тонкин, в Конго, на Мадагаскар, предпринимаемыя всегда во имя цивилизаціи, которая в дйствительности не имет ничего общаго с этого рода разбоем, все это – войны ради «мелких выгод». У себя дома, патріотизм – высшая добродтель, а там людей, виноватых только в том, что они защищают свою страну и возстают против пришельцев, которые стремятся поработить их и сдлать предметом эксплуатаціи, разстрливают или обезглавливают, как разбойников.

 

Мы еще вернемся к этому, когда будем говорить о колонизаціи; теперь же ограничимся вопросом о патріотизм правящих классов. Недавнія событія показали его во всем его безобразіи. Выдача военных тайн, касающихся вооруженія и національной защиты, с соучастіем служащих в военном министерств, самыя наглыя мошенничества, пропажа цлых милліардов в ущерб карманам граждан и вншней безопасности страны – все это не только не преслдовалось, но, наоборот, всячески прикрывалось правительством с цлью затушить дло[6]. Крупные заводчики – по большей части депутаты, у которых во глав предпріятій стоят отставные офицеры, – оказываются поставщиками оружія, пушек, военных кораблей, пороха и других взрывчатых веществ для иностранных правительств и продают им всевозможныя новыя изобртенія, нисколько не заботясь о том, не послужат ли они против их собственной страны и не будут ли они содействовать убійству тех из их соотечественников, которых они, как правители страны, пошлют сражаться. Наши желзныя дороги, наши арсеналы, продовольствіе нашей арміи – все это находится в руках международной шайки банкиров, как еврейских, так и христіанских. О буржуа! не говорите нам лучше о своем патріотизм: если бы вы могли превратить вашу страну в акціи и продать их в розницу, вы тотчас бы сдлали это!

Как вы поступили в 71 году, во время франко-прусской войны, закончившейся для нас, как извстно, контрибуціей в пять милліардов? Кому как не одной буржуазіи выгодно было уплатить эту контрибуцію, чтобы продолжать безраздльно заниматься эксплуатаціей страны? А между тм, кто поплатился за это? Рабочіе, потому что для покрытія контрибуціи был сделан заем, гарантированный новыми налогами, а эти налоги платят в сущности одни рабочіе, так как только они работают и только их трудом создается богатство. Ловкость, с которою этот фокус был продлан, положительно достойна удивленія: буржуазіи нужно заплатить контрибуцію, чтобы устранить от господства пруссаков и получать вс налоги самой; для этого она вынуждена сдлать заем, но так как у обнищавших рабочих денег нт, то подписаться на заем может только буржуазія, которая таким образом сама дает себ взаймы нужную сумму. Но для уплаты этого займа – капитала и процентов – должны будут втеченіе цлых девяносто-девяти лт изнуряться на работ именно рабочіе, которые не получили из него ни одного гроша. Вот он буржуазный патріотизм во всем его великолпіи! И кто посл этого еще осмлится утверждать, что добродтель не всегда торжествует!

Глава XIII.

Милитаризм.

Говоря о патріотизм, нам нельзя не затронуть и страшной язвы современной военщины. Военное сословіе образовалось, как мы уже видли, очень рано, и очень рано утвердило свое господство над остальными членами класса или племени, в сред котораго установилось таким образом первое раздленіе на военных и не-военных: раньше вс без различія шли воевать, когда в этом представлялась надобность. Нсколько позже внутри самого военнаго сословія произошло второе раздленіе – на командующих войском и простых солдат.

Мы не знаем, насколько правильно проходило человчество различныя стадіи своей эволюціи, т. е. переходило ли оно постепенно от охотничьяго быта к пастушескому, а затм к земледльческому. Оно несомннно начало с охоты, рыбной ловли и сбора диких растеній и плодов, но проходило ли оно затм дв послдующія стадіи с такою же послдовательностью, с какою ученик переходит из класса в класс, – это далеко недостоврно. Мы склонны скоре думать, что эти три способа добывать себ пропитаніе соединялись так или иначе, смотря по условіям данной мстности, и что какое-нибудь охотничье племя, напримр, вполн могло продолжать жить главным образом охотой, не смотря на то, что ему был уже извстен способ воздлыванія какого-нибудь полезнаго растенія, и лишь впослдствіи перейти к скотоводству.

Как бы то ни было, но достоврно одно: военное сословіе при всх условіях сумло сохранить за собою преобладание. Даже тогда, когда ему приходилось длить власть с другими, оно всегда оставляло за собою главную роль и при всх, смнявших друг друга правительствах, становилось их существеннйшей опорой.

Пока это сословіе оставалось замкнутой кастой, вербовавшей своих членов из своей собственной среды и ведшей войны на свой страх и риск, населеніе, хотя и страдало от его хищничества (так как военные не стснялись отбирать у крестьянина все, что вздумается), но раз эта дань была уплочена и раз только по сосдству не было никакого войска и никакого укрпленнаго замка, крестьянин мог быть сравнительно спокоен; во всяком случа, он не должен был отдавать лучшіе годы своей жизни на усиленіе армій своих же собственных эксплуататоров.

Впослдствіи владльцы земель начали вооружать, в случа крайности, живущих на их землях крестьян; еще поздне вошла в обычай вербовка солдат для королевскаго войска с помощью различных уловок и заманчивых общаній; наконец, буржуазія окончательно взвалила заботу о своей защит на плечи своих рабов: она заставила рабочих отдавать на охрану государствующаго класса извстную часть своей молодости и таким образом вполн усовершенствовала военную систему. Но так как дать рабочим в руки оружіе и сказать им просто «защищайте меня, а я в это время буду наслаждаться жизнью» было слишком опасно, то буржуазія создала в подспорье себ культ патріотизма.

И вот, благодаря этой лжи, ей удалось заставить рабочих втеченіе долгаго времени безропотно платить «налог крови»; благодаря этому софизму она могла систематически отнимать у цлаго ряда поколній самую здоровую, самую цвтущую молодежь и посылать ее на физическую и нравственную гибель в тюрьмы, носящія названіе казарм; и никто не думал сопротивляться: никто не спросил, по какому же праву требуют от людей, чтобы они на цлые семь, пять или три года своей жизни превращались в автоматов, в безсознательныя орудія убійства, в пушечное мясо.

Впрочем, нт: отдльные протесты были всегда, дезертирство и уклоненіе от воинской повинности – явленія вроятно такія же старыя, как и сами постоянныя арміи. Но они не основывались ни на каком разумном убжденіи; совершавшіе их люди не руководились сознаніем права своей личности, а дйствовали скоре под вліяніем чувства отвращенія к военной служб – чувства, которое они вовсе не трудились разбирать. Мало того: даже т голоса, которые раздавались против войны и милитаризма в литератур, обусловливались исключительно непосредственным чувством, а не основывались, или основывались лишь в очень незначительной мр на логических выводах, на соображеніях о человческой природ и правах личности.

Буржуазія и ея литературные панегиристы пли такія громкія хвалы во славу патріотизма и войска, употребляли на восхваленіе их столько лжи и софизмов, что в конц концов люди окончательно перестали сомнваться в дйствительности существованія прославляемых добродтелей: войско стало безусловно считаться олицетвореніем всевозможных прекрасных качеств, вмстилищем всх гражданских доблестей. Не было такого романа, гд не фигурировал бы старый служака – образец неподкупной честности, беззавтно преданный своему генералу, у котораго он служил когда-то деньщиком, сопровождая его во всх перипетіях его жизни; он охраняет его от козней невидимых врагов и наконец жертвует жизнью ради спасенія своего господина; иногда, для разнообразія, он спасает ребенка-сироту, втайн воспитывает из него героя и, наконец, указывает ему средства возвратить себ былое состояніе, отнятое врагами его семьи.

Чего только не говорили поэты для восхваленія доблестей, свойственных военному сословію: военная честь, врность, самоотверженіе, честность – являлись еще самыми малыми из их добродтелей. И только когда буржуазія сдлала такой промах, что заставила всх граждан проводить боле или мене долгое время на военной служб – только тогда стали замчать, что под блестящей мишурой, которой облекали своего идола писатели и поэты, не скрывается ничего, кром нравственной порчи. Допущеніе одногодней службы для добровольцев и періодическое отбываніе воинской повинности втеченіе двадцати восьми дней, сильне подорвали милитаризм, чм все, что говорилось против него до того времени.

Пока только один рабочій народ отдавал свою молодость на отупляющую жизнь в казарм, пока в публик знали только вншнюю, декоративную сторону военнаго дла – блеск, бой барабанов, красивые мундиры, разввающіяся знамена, бряцаніе оружія – одним словом, все то вншнее великолпіе, которым оно облекается, когда показывается народу, – до тх пор литература содйствовала его возвеличенію, вносила и свою лепту лжи в прославленіе этого безобразнаго явленія.

Но когда писатели познакомились с ним ближе, когда им пришлось испытать на себ дйствіе отупляющей дисциплины и грубое обращеніе начальства, преклоненіе перед арміей исчезло: они начали срывать с нея ея покровы, начали оспаривать т добродтели, которыми украсили ее их предшественники, и солдат (все равно – простой солдат, или офицер) явился перед публикой в его настоящем вид – в вид грубаго, пьянаго животнаго, безсознательнаго орудія в чужих руках.

И дйствительно, нужно самому побывать в этом аду, чтобы понять, сколько должен выстрадать в нем чувствующій человк; нужно самому поносить мундир, чтобы увидать, сколько низости и глупости под ним кроется.

Раз только вы сдлались солдатом, вы уже не человк, а автомат, обязанный безпрекословно повиноваться тому, кто над вами командует. У вас в руках ружье – и, несмотря на это, вы должны терпливо сносить вс грубости офицера, который вымещает на вас свое дурное расположеніе духа или свой винный угар. За какое-нибудь слово, за какой-нибудь жест вы можете поплатиться всею жизнью или, по крайней мр, нсколькими годами своей свободы. Каждую субботу вам предусмотрительно читают военное уложеніе о наказаніях, гд слова «смертная казнь» повторяются на каждом шагу; эти слова будут всплывать в вашем ум всякій раз, когда у вас в душ закипит негодованіе.

Но что больше всего способно вывести человка из терпнія, это всевозможныя мелочи и придирки. Если кто-нибудь из вашего начальства имет что-нибудь против вас, или если он просто грубый и тупой человк, то он двадцать раз в день найдет случай придраться к вам, ради одного удовольствія сдлать вам непріятность: при перекличк, за какой-нибудь плохо вычищенный ремень, за какую-нибудь пуговицу, которая меньше блестит, чм остальныя, за какія-нибудь подтяжки, которыя вы забыли надть, вас будут осыпать бранью, посадят под арест, начнут подвергать безконечным осмотрам, изслдовать весь ваш костюм, до нижняго блья. То же самое и в казарм: постель не совсм хорошо постелена – ругань: «чтобы кровати были как билліарды!» кричат вам постоянно – и эту ужасную фразу хорошо помнят вс, кому пришлось пройти через казарму; одежда плохо уложена на полк – опять ругань; самое же главное искусство заключается в том, чтобы солдат умл вычистить подошвы запасной пары сапог, висящей у него под кроватью так, чтобы не запачкать ваксой шляпки вбитых в подошву гвоздей.

А безконечные осмотры! По субботам – осмотр оружія, причем вы опять слышите т же замчанія и ту же ругань – «подлец», «свинья», и другія столь же любезныя выраженія. Затм, в вид разнообразія, капитан приходит осматривать у вас руки и ноги, чтобы убдиться в их чистот. Наконец, раз в мсяц вы должны терпть нчто еще худшее – так называемый санитарный осмотр, гд полковой живодер осматривает самые сокровенныя части вашего тла. До вашей чувствительности, до вашей щепетильности никому нт дла: все это тотчас же растаптывается грубым сапогом тх, кто поставлен командовать над вами.

«Армія – школа равенства», говорят нам подкупные слуги буржуазіи; но это – равенство в порабощеніи, и не к такому равенству мы стремимся. Но вернемся к безконечным смотрам: каждые три мсяца – или каждые полгода, не помню в точности – вам производит смотр какой-нибудь высшій офицер, а раз в год – дивизіонный генерал. За дв недли до этого послдняго событія в казарм все перевертывается вверх дном – чистят вс помщенія, моют кухни. В вид развлеченія, вы имете опять таки смотры: сегодня является унтер-офицер, завтра – офицер, командующій полувзводом, посл-завтра – капитан, затм полковой командир, и так до безконечности. И каждый раз вы должны раскладывать на кровати весь свой багаж: прежде всего осторожно разстилается носовой платок, который тщательно приберегают для этого случая; на него кладутся щетки, смна обуви, кальсоны (которые тоже являются на сцену только в этот день) рубашка, свернутая извстным образом и опредленной длины, ночной колпак, коробка с салом, пузырек с жидкостью для чистки мди, игольник, нитки и ножницы. Для того, чтобы солдаты раскладывали все это в надлежащем порядк, на стн висят указанія, с которыми приходится постоянно справляться, чтобы знать, куда положить пузырек с жидкостью для чистки, или еще какой-нибудь, столь же важный, предмет. Каждая вещь должна быть на своем мст; иначе, если офицер замтит какую-нибудь неправильность, на вас посыплется град ругательств. Вдь за подобную небрежность мало смертной казни! Представьте себ только, какой ужас был бы, если бы пузырек оказался на мст коробки с салом! Вдь узнай это генерал – Франція окончательно погибла бы! Мы уже говорили, в чем заключается главное искусство; но здсь оно достигает своей высшей точки: вас заставляют чистить ваксой ножки кровати[7].

В этих смотрах, производимых генералом, обнаруживается все раболпство не только низших, но и высших офицеров. Как только доходит всть о приближеніи генерала, вы видите, как вс эти офицеры, такіе высокомрные, когда им приходится говорить с солдатом, вытягиваются в струнку и смиренно слдуют за генералом, а генерал – если только он не совсм дряхл – выступает впереди, гордо выпрямившись. И с какой яростью устремляются вс глаза на несчастнаго солдата, который как-нибудь даст повод к замчанію со стороны высшаго начальства! Какой ужас! вс офицеры вн себя: солдату не хватает иголки или же он забыл, что вчера кончились т дв недли, втеченіе которых мундир нужно застегивать слва направо и что теперь он должен быть застегнут справа налво! Полковой командир от ярости не может произнести ни слова, подполковник готов лопнуть от злости, капитан зеленет от страха; один только унтер ничего не говорит, потому что знает, что ему достанется от всх. Его положеніе – ясно; правда, он может утшаться тм, что выместит все на виновном.

Когда не предвидится никаких смотров, вы имете другого рода развлеченіе: в четыре часа, обыкновенно по субботам, солдат сзывают на работу, которая состоит в том, чтобы ходить по казарменному двору и собирать в кучу разбросанные там камни. Посл часа этого пріятнаго времяпрепровожденія, вы вновь возвращаетесь в казарму, а сложенныя вами кучки камней втеченіе всей недли разбрасываются проходящими по двору, так что в слдующую субботу вы начинаете работу сызнова. Военная жизнь изобилует такими остроумными развлеченіями.

Иногда вечером, посл столь полезно проведеннаго дня, вам захочется, может быть, побесдовать со своими товарищами по заключенію; но вы скоро увидите, что их разговоры далеко не способны поддержать бодрость человка или внушить ему высокія мысли. Вот вы замчаете нсколько человк, которые смются до упаду; вы подходите, ожидая услышать что-нибудь остроумное, и что же? Какой-то болван разсказывает неприличную исторію, глупую и банальную. Вы с отвращеніем отворачиваетесь, и попадаете в другую группу, гд, захлебываясь от удовольствія, вспоминают прошлыя попойки или мечтают о будущих, которыя они себ устроят, если удастся обманом вытянуть денег у родственников. Вы не найдете ничего, кром пьянства и грязнаго разврата; напрасно-бы вы стали говорить о чем-нибудь другом! вас никто не поймет. Других удовольствій для них не существует. Не удивительно посл этого, что среди людей, проведших три года в этой обстановк, оказывается столько кандидатов на должность полицейских и жандармов. Войско есть ничто иное, как школа деморализаціи, из которой могут выходить только сыщики, тунеядцы и пьяницы. Лишь очень немногим удается устоять против отупляющаго вліянія этих трех лт, да и у тх еще долго остаются слды этого вліянія.

 

Как страшно разбивает человка эта грубая, отвратительная дисциплина! Как она притупляет мозг, портит характер, убивает энергію! Вы отдаете этой ужасной машин молодого человка с душею, открытою для всего справедливаго и прекраснаго, с энергіей, которая бы еще выработалась в ежедневной жизненной борьб, с умом, который расширился бы в будущем, и под вліяніем уже пріобртенных знаній, и под вліяніем потребности учиться дальше; но дисциплина точно одвает на него чугунную шапку, которая с каждым днем все сильне и сильне сдавливает его мозг; даже біеніе его сердца замедляется. И когда, посл трех лт, эта іерархическая машина отдаст вам его – если только отдаст – то перед вами будет лишь безформенное подобіе человческаго существа.

Безчувственные буржуа! Мы уже видли, что защита страны, к которой вы нас готовите, есть ничто иное, как организація ваших привиллегій; военная служба, которую вы возводите во всеобщую обязанность, точно также существует только ради вашей защиты, а между тм вы возлагаете всю тяжесть ея на тх, против кого эта сила направлена и кто, таким образом, кром всего остального, дает возможность тм из ваших, которые не способны ни на какое другое, боле осмысленное, занятіе, получать в изобиліи чины, почести и крупныя жалованія. Эти же чины и деньги служат приманкой для честолюбія тх людей, которые измняют своему собственному классу, чтобы сдлаться тюремщиками на служб у буржуазіи.

Что нам за дло до вашего патріотизма, до ваших границ, до вашего искусственнаго раздленія народов! Ваше отечество нас эксплуатирует, ваши границы нас давят, ваши національности нам чужды. Мы – люди, граждане всего міра; вс люди для нас – братья, и наши единственные враги, это т, кто нас эксплуатирует, кто мшает нам свободно развиваться и прилагать наши силы. Мы не хотим больше быть игрушкой в ваших руках, не хотим больше служить защитниками ваших привиллегій, не хотим носить постыдную лакейскую ливрею на вашей военной служб, не хотим подчиняться отупляющему гнету вашей дисциплины. Довольно уж мы гнули перед вами шею, мы хотим, наконец, быть свободными!

А вы – бдняки, которым еще предстоит отбываніе воинской повинности, неужели, читая в газетах о несправедливостях, совершаемых во имя дисциплины, слушая разсказы о притсненіях, жертвою которых становятся т, кто имл глупость позволить взять себя в солдаты, – неужели вы не задумаетесь над тм, что ждет вас в казарм? Если вы до сих пор видли жизнь солдата лишь сквозь дым фиміама, который курят военщин буржуазные поэты и писатели, неужели вы не поймете, наконец, всю ложь, которая заключается в этом воспваніи на вс лады военных добродтелей, солдатской чести, военнаго достоинства!.. Идите, несчастные бдняки, губить ради магическаго слова «патріотизм» или же из страха военнаго суда, лучшіе годы своей молодости в той школ испорченности, которую называют казармой, – идите, но знайте, какая участь вас ждет.

Если вы хотите благополучно окончить срок вашей военной службы, оставьте дома, вмст с штатским платьем, всякое чувство собственнаго достоинства; скройте в самой глубин вашего сердца всякое стремленіе к независимости: военныя добродтели, военная честь требуют, чтобы вы были не больше, как машиной для убійства, как безсознательным автоматом, а если вы все таки нечаянно сохраните гд-нибудь в глубин души, под лакейской ливреей, в которую вас однут, хоть малйшій признак гордости, это легко может оказаться для вас гибельным.

Если какому-нибудь грубому пьяниц вздумается вас оскорбить и если при этом на его мундир нашиты погоны – постарайтесь тщательно скрыть движеніе мускулов вашего лица, когда они, помимо вашей воли передергиваются от чувства обиды; если вы подняли руку, чтобы опустить ее на лицо вашего оскорбителя, приложите ее скоре военным жестом к козырьку вашей фуражки. Если вы открыли рот, чтобы отвтить на угрозу или оскорбленіе, скажите, вмсто этого, только: «Слушаю, ваше благородіе». Или, нт, лучше не говорите ничего: малйшій жест, малйшее слово, малйшій признак волненія могут быть истолкованы как выраженіе ироніи и навлечь на вас кару за недостаток почтенія к начальству. Каково бы ни было оскорбленіе, – вы должны совладать с своим гнвом, должны оставаться нечувствительным, спокойным, невозмутимым. Руки по швам, каблук к каблуку! Отлично! Вы терпливо, глазом не моргнув, сносите оскорбленія? Прекрасно, вы – хорошій солдат! Это именно то, что требуется от защитников отечества.

«Но», скажете вы, «если я не могу оставаться невозмутимым, если, помимо моей воли, кровь приливает мн к мозгу и все начинает во мн кипть?» Тогда есть только одно средство: не идти в эту каторгу, из которой вы выйдете испорченным, забитым, уничтоженным. Если вы хотите остаться человком, не идите в солдаты, если вы не умете сносить оскорбленія, не надвайте мундира. Если же вы уже сдлали эту оплошность и если когда-нибудь вы окажетесь в таком положеніи, что не сможете сдержать своего негодованія.... то не оскорбляйте и не бейте своего начальника: лучше убейте его прямо! Вы одинаково поплатитесь за это!

Глава XIV.

Колонизація.

Колонизація – этот ублюдок патріотизма и торгашескаго духа, этот вооруженный разбой правящих классов, – получила в наше время такое развитіе, что нам неизбжно приходится посвятить ей отдльную главу.

Если какой-нибудь частный человк заберется в квартиру сосда, разобьет все, что попадется ему под руку и возьмет все, что захочется взять, его назовут преступником и «общество» его осудит. Но если какое-нибудь правительство станет в такое положеніе, что для его внутренней политики необходимо найти вншнее отвлеченіе, если у него в стран слишком много незанятых рабочих рук, от которых оно не знает как избавиться, и товаров, которые оно не знает куда сбыть, то оно может безнаказанно начать войну с какими-нибудь далекими племенами, слишком слабыми, чтобы ему сопротивляться; оно может завладть их страной, эксплуатировать их, навязывать им свои товары, а в случа, если они попытаются стряхнуть с себя гнет этой эксплуатаціи – может безжалостно истребить их. Все это будет считаться вполн нравственным. Раз только эта операція производится в крупных размрах, вс честные люди должны вполн ее одобрять; это уже не будет ни грабежем, ни убійством, потому что для прикрытія безчестных поступков, когда их совершает все общество в цлом, существует вполн приличное названіе: это называется «цивилизовать» отсталыя человческія племена!

Мы нисколько не преувеличиваем. Какой-нибудь народ считается способным к колонизаціи тогда, когда ему удалось выжать из данной страны все то количество продуктов, которое она может дать; так Англія – страна колонизаторская, потому что она умет выжать из колоній все, что нужно для обезпеченія благосостоянія отправляющихся туда англичан и, кром того, умет обогащать казну собираемыми с этих колоній налогами. В Индіи, напримр, англичане наживают громадныя состоянія; правда, страна опустошается от времени до времени страшным голодом, уносящим сотни тысяч людей, но какое англичанину дло до этих подробностей, раз он может сбывать свои товары и получать такіе доходы, которых Великобританія ему дать не в состояніи? Это называется благами цивилизаціи.

Иначе обстоит дло во Франціи: французы – плохіе колонизаторы. Нe думайте, однако, что они меньше грабят и эксплуатируют мстное населеніе, нисколько: они просто не так практичны. Вмсто того, чтобы изучать жизнь завоеванных народов, они отдают их в распоряженіе военной власти и сразу заставляют подчиниться строю, господствующему в метрополіи. Если же населеніе не может приспособиться к этому, тм хуже для него: что за бда, если даже оно и будет понемногу вымирать под давленіем непривычных для него учрежденій? А если оно будет сопротивляться, на него устроят охоту, как на диких зврей; грабежи станут тогда не только дозволенным, но и выгодным длом, и получат названіе набгов.

На беззащитное населеніе натравляют солдат, в которых тщательно развивают зврскіе инстинкты и которые поэтому позволяют себ продлывать все, на что только способен разъяренный зврь: насилуют женщин, убивают дтей, жгут цлыя деревни, разгоняют жителей, которые, чтобы спастись, убгают куда-нибудь в пустыню и там неизбжно мрут от голода. И все это считается вполн естественным и дозволительным: это цивилизованный народ насаждает таким образом культуру у дикарей!

Но если мы внимательно присмотримся к тому, что происходит вокруг нас, то это нисколько не покажется нам ни удивительным, ни ненормальным: при существующем общественном стро, подобные «подвиги» непремнно должны пользоваться полным одобреніем и поощреніем буржуазнаго міра. Для буржуазіи это разбойничество очень выгодно: оно служит ей предлогом для содержанія постоянных армій и вмст с тм дает офицерам возможность упражняться в убійств и набивать себ руку для будущей боле серьезной «работы»; сама же эта армія является пристанищем для цлой массы глупых и никуда негодных людей, которых бы иначе буржуазія не знала куда двать и которые теперь становятся, за нсколько аршин погонов, самыми ярыми ея защитниками. Вмст с тм, завоеванія создают очень благопріятныя условія для всевозможных сомнительных финансовых операцій, имющих цлью воспользоваться сбереженіями разных доврчивых людей, только и ищущих что подобнаго рода предпріятій; они дают возможность захватить земли побжденных, а кстати, благодаря тм массовым убійствам, которыя с ними сопряжены, избавляют буржуазію от мшающаго ей дома излишка рабочих. Мало того: завоеванной стран «нужна» администрація, а это дает мста цлой арміи карьеристов и паразитов бюджета, которая иначе могла бы оказаться стснительной. И при всем том, буржуазія получает в свое распоряженіе цлыя племена, которыя она может эксплуатировать, принуждать работать на себя, заставлять пріобртать свои продукты, даже истреблять, не отдавая в этом никому отчета. Понятно, что, в виду таких выгод, колебаться не приходится; французская буржуазія отлично поняла это и с увлеченіем кинулась в колоніальныя предпріятія.

Но что, в самом дл, удивительно и возмутительно, так это то, что находятся еще рабочіе, которые одобряют подобныя преступленія и без всяких угрызеній совсти содйствуют им, совершенно не понимая, какая явная несправедливость заключается в том, чтобы истреблять цлое населеніе в его собственной стран ради подчиненія его чуждому ему строю жизни. Мы заране знаем все то, что нам отвтят, что отвчают обыкновенно, если кто-нибудь начнет возмущаться каким-нибудь особенно бьющим в глаза фактом: «Они возмутились, стали убивать наших – не можем же мы этого стерпть. ... Это – дикари, их нужно цивилизовать.... Этого требуют интересы торговли... Может быть, мы и дйствительно напрасно затяли это дло, но колоніи теперь уже стоили нам так много и людей и денег, что мы не можем отказаться от них, и т. д., и т. д.»

«Они возмутились, стали убивать наших» – ну так что же? Зачм было идти к ним? Почему не оставили их в поко? Разв они нас просили о чем-нибудь? Им хотят навязать законы, которые им не нравятся – они возмущаются и отлично длают, а если при этом в борьб погибают люди, то что же длать? им не слдовало содйствовать подобным предпріятіям.

«Это – дикари, их нужно цивилизовать»; но просмотрите исторію всх завоеваній и скажите, кто оказывался всегда большим дикарем: тот-ли, кого так называют, или «цивилизованный» человк? Кого слдовало бы больше цивилизовать: завоевателей, или безобидных туземцев, которые, по большей части, встрчали новых пришельцев с распростертыми объятіями и которых, в награду за это, мучили и истребляли? Просмотрите исторію завоеванія Америки испанцами, Индіи – англичанами, Африки, Кохинхины и Тонкина – французами, и вы увидите, стоит ли прославлять такую цивилизацію. А в исторіи разсказываются только крупные факты, оставившіе в ней слды по своей важности; что же было бы, если бы перед вами нарисовали картину всх мелочей, проходящих незамтными, всх гнусных подробностей, которыя, вообще, тонут в масс боле важных событій? Вы тогда, наврное, отвернулись бы с отвращеніем.

Мн пришлось нкоторое время прослужить в морской пхот и я много раз слышал различные разсказы, из которых ясно видно, что, являясь в завоеванную страну, солдат считает себя полным хозяином ея. Мстное населеніе для него не боле, как вьючный скот, которым он может управлять, как хочет, у котораго может отнимать все, что ему вздумается; горе тому туземцу, который попробует сопротивляться: он быстро узнает, что здсь нт другого закона, кром грубой силы; учрежденія, которыя служат для защиты собственности в Европ, не дйствуют под иным градусом широты. Солдата поощряют в этом и офицеры, сами подающіе ему примр, и администрація, длающая из него надсмотрщика за туземцами, которых она заставляет работать. Вам разсказывают о самых возмутительных поступках, как о совершенно естественных, и если вы скажете – по поводу, напримр, того, что туземцы возстали и начали убивать своих притснителей – что они вполн правы, то вас встртят возгласами удивленія: «Как! вдь мы – хозяева в стран, должны же они нам повиноваться! Вдь если их оставить так, они вс взбунтуются и прогонят нас, и посл всх принесенных жертв – и людей, и денег – Франція потеряет страну и останется без колоній!»

Вот до чего доводит умы рабочих дйствіе отупляющей военной дисциплины: они сами терпят от той же несправедливости, от того же гнета, который с их помощью ложится на других, и тм не мене не понимают всей возмутительности своей роли; они становятся безсознательными орудіями угнетенія, и не только не отдают себ отчета в низости и глупости своего положенія, но даже гордятся им.

Что же касается интересов торговли, то здсь именно корень всего остального: господа капиталисты не знают, куда сбыть свои товары, и не могут придумать, ничего лучшаго, как только объявить войну каким-нибудь несчастным народам, не могущим защищаться, и навязать им затм свои продукты. Правда, легко было бы сговориться с ними и устроить мновую торговлю; для этого даже не требуется особенно хорошо знать цнность предметов: эти народы цнят, главным образом, то, что кажется им красивым, так что их не трудно обмануть и получить большіе барыши. Разв не так именно и поступали европейцы, прежде чм им удалось проникнуть вглубь африканскаго материка, в то время, когда они устанавливали сношенія с племенами, жившими дальше вглубь страны, через посредство прибережных племен? Уже тогда из Африки получались вс т продукты, которые она дает теперь.

Все это, конечно, возможно и все это так и было, но дло в том, что для этого нужно время, нужно терпніе, а кром того при такой систем нельзя вести торговлю в особенно крупных размрах и приходится считаться с конкурренціей. «Торговля требует поддержки!» говорят нам, и мы знаем, что это значит: тотчас же посылают два или три броненосца, дюжину канонерских лодок, корпус солдат, и – преклоняйтесь господа! – цивилизація начинает длать свое дло. Мы находим крпкое и здоровое населеніе, а через сорок-пятьдесят лт оно является в вид истощеннаго, забитаго, несчастнаго, наполовину истребленнаго, развращеннаго человческаго стада, которому остается лишь очень недолго просуществовать на земл; цивилизаторская миссія может тогда считаться исполненной.

Если кто-нибудь усумнится в справедливости сказаннаго, пусть возьмет любое описаніе стран, покоренных европейцами: он увидит, что повсюду мстное населеніе убывает и исчезает, повсюду алкоголизм, сифилис и другія европейскія изобртенія быстро косят туземцев, а остающихся в живых ослабляют и истощают. Да и может ли быть иначе? При тх средствах, к которым прибгают европейцы, конечно, нт. Эти племена жили совершенно иной жизнью, чм мы, с иными наклонностями, с иными потребностями; вмсто того, чтобы изучить эти наклонности и потребности, вмсто того, чтобы пріобщать их к нашей цивилизаціи незамтно и постепенно, предоставляя им брать из нея только то, что они могут усвоить, их хотли подчинить вдруг, сломить сразу, – и они не только оказались неспособными к этому, но самый опыт оказался для них гибельным. А как прекрасна могла бы быть роль так называемаго цивилизованнаго человка, если бы только он сумл ее понять и если бы его собственную жизнь не разъдали язвы правительственной власти и торгашества – язвы, от которых он должен избавиться сам, прежде чм начать цивилизовать других.

 

Отсталыя племена могли бы воспринимать цивилизацію мирным путем, могли бы даже внести в нее новые оживляющіе элементы. Нам может быть возразят, что дикари лживы и жестоки, но стоит только прочитать разсказы тх дйствительно смлых людей, которые отправились, ради одной только любви к наук и жажды знанія, в среду совершенно неизвстных им племен – и мы увидим, правда ли это. Эти люди сумли пріобрсти в них друзей, могли путешествовать среди них совершенно безопасно; лживость и жестокость явились уже под вліяніем тх якобы-путешественников, которые в дйствительности ищут только выгодных торговых или политических операцій; именно они вызвали вражду к блым со стороны туземцев, потому что постоянно обманывали их в торговл, не исполняли своих общаній, а иногда и просто истребляли их, если только это можно было сдлать безнаказанно.

Пусть уж лучше торгаши-филантропы и солдаты-цивилизаторы оставят при себ свои тирады о благах цивилизаціи. То, что они прикрывают названіем колонизаціи, очень точно опредляется в их же свод законов, если только этого рода поступок совершает кучка неизвстных личностей, как «вооруженный разбой». Цивилизація же не имет ничего общаго с разбоем на большой дорог.

Правящему классу нужны новые народы, новые рынки, которые можно было бы эксплуатировать, и вот для этого-то он и посылает разных Солелье, Брацца, Брэмпелей, Тривье и др. на поиски за новыми землями, для устройства там торговых агентств и для безграничнаго хищничества. Прежде всего начинается эксплуатація торговая, которая, по мр расширенія поля европейскаго протектората, распространяется и на вс другія области; буржуазіи нужны главным образом огромныя пространства, которыя она могла бы постепенно захватывать, истребив так или иначе их населеніе, и в которых нашлось бы достаточно мста для стсняющаго ее избытка европейскаго населенія.

И вы считаете себя цивилизаторами! Что вы сдлали с тми племенами, которыя населяли Америку и которыя теперь с каждым днем исчезают, потому что вы измнническим образом нарушаете данное слово и мало-по-малу отнимаете у них т охотничьи территоріи, которыя вам раньше пришлось признать их собственностью? Что вы сдлали с населеніем Полинезіи, которое, по словам всх путешественников, было прежде крпким и здоровым, а теперь под вашим владычеством, постепенно вымирает?

Вы считаете себя цивилизаторами! Но ваша цивилизація такова, что если бы борющіеся с вами рабочіе оказались побжденными, вы скоро выродились бы от лни и бездятельности, подобно тому как выродились греческая и римская цивилизаціи, когда достигли высшей точки развитія роскоши и эксплуатаціи; он потеряли тогда всякую способность к борьб и вообще к чему бы то ни было, кром наслажденій, и исчезли гораздо больше благодаря своей собственной внутренней слабости, чм благодаря побд варваров. Варвары находились тогда сами в полном разцвт сил и им уже нетрудно было разрушить эти гнилыя цивилизаціи.

Вы ршили истребить т расы, которыя вы считаете низшими, но которыя, как мы покажем дальше, представляют собою просто расы отсталыя; вы стремитесь уничтожить и рабочій класс, который тоже считаете низшим. С каждым днем вы все больше и больше стараетесь устранить рабочаго и замнить его машиной. Если бы вы восторжествовали, развитію человчества пришел бы конец, потому что вы мало-по-малу потеряли бы вс способности, выработанныя в вас борьбою, и спустились бы на ступень самых отдаленных наших предков; у человчества тогда скоро не стало бы другого общественнаго идеала, кром ряда желудков, командующих арміей машин, да управляющих этими машинами автоматов, только по названію могущих считаться людьми.

Глава ХV.

Теорія „низших" рас.

Вопрос о колонизаціи тсно связан с вопросом о так называемых низших расах. Именно эта боле низкая природа диких племен служила и служит всегда главным аргументом для оправданія истребленія завоеванных народов.

Но вдь тм же самым аргументом пользуются и против рабочих, им же стремятся оправдать и эксплуатацію «низших классов». Разв в глазах капиталистов – и даже в глазах нкоторых ученых – рабочій не является просто вьючным животным, назначеніе котораго – обезпечивать благосостояніе «избранных» и производить на свт потомство, которое, в свою очередь, будет давать возможность наслаждаться жизнью потомкам этих «избранных» и т. д.?

А между тм, мы, рабочіе, нисколько не считаем себя стоящими ниже кого бы то ни было и думаем, что наш мозг совершенно также способен к развитію, как и мозг наших эксплуататоров, но только у нас нт ни времени, ни возможности развиваться. Может быть то же происходит и с так называемыми низшими расами?

Если бы о «низших» расах говорили только политическіе аферисты, то им не стоило бы и возражать: им, в сущности, ршительно все равно, врно это или нт, им нужен только предлог и, если им докажут, что данный предлог не годится, они найдут другой. Но нкоторые ученые точно также поддерживают эту теорію и придают ей силу своими научными знаніями, доказывая, что блая раса – единственная, высоко стоящая по своей природ.

Когда-то человк считал себя центром вселенной и не только думал, что солнце и звзды вертятся вокруг земли, но был убжден, что все это совершается ради него. Это было антропоцентрическое міросозерцаніе. Много вков должно было пройти, прежде чм человк освободился от этого гордаго самообмана и понял, какое ничтожное мсто он занимает в природ. Но мысль о первенств так крпко засла в нем, избавиться от нея было так трудно, что, потеряв свое воображаемое господство над свтилами, он утшился тм, что стал смотрть на весь земной шар, со всми его продуктами, как на предназначенный исключительно для того, чтобы быть колыбелью внца творенія – человка.

Но этого воображаемаго царства лишила его наука, показавшая, что он – не больше, как продукт эволюціи, продукт стеченія случайных обстоятельств, что в его появленіи нт ничего преднамреннаго, что его, поэтому, никто не ждал и никто ничего для него не приготовлял; человк, в своем стремленіи к господству, не мог, однако, помириться с фактами и признать себя случайным пришельцем, и вот он ухватился за представленіе о низших расах, причем каждая раса поочередно считала себя самой умной, самой красивой, самой совершенной. Блая раса стала поглощать на этом основаніи вс остальныя, а ученые приняли это за отправной пункт для своих обобщеній. Они опираются, кром того, на слдующіе аргументы:

1) Всм ученым міром признано, что низшія расы существуют столько же времени, как и блая; поэтому, раз послдняя развилась, в то время как первыя остались на первоначальном уровн, это ясно показывает, что он стоят ниже по самой своей природ.

2) Отсталыя племена живут обыкновенно в очень благопріятном климат, что должно было способствовать их развитію.

3) Дти дикарей, которых пробовали воспитывать на европейскій лад, совершенно не оправдали надежд своих воспитателей.

Кром того, приводят в примр различныя поселенія дикарей, оставшіяся на том же уровн, на каком они находились и двсти лт тому назад, а также негрскую республику Гаити с ея безцльными революціями.

Не нужно заходить особенно далеко вглубь исторіи, чтобы убдиться, что всеобщее согласіе не всегда может служить доказательством справедливости даннаго мннія. Вдь пока Галилей не доказал, что земля вертится вокруг солнца, почти вс без исключенія были убждены, что солнце вертится вокруг земли! Всеобщее согласіе ровно ничего еще не доказывает, если оно не опирается на факты, да и то иногда бывает – как в приведенном примр – что видимые факты говорят в пользу ошибочнаго мннія. Поэтому, еще вопрос, дйствительно ли одновременность появленія различных рас доказывается фактами.

На нкоторых египетских памятниках находят изображенія африканских типов, существующих и в наше время, и это дйствительно, говорит в пользу относительной древности их происхожденія. Извстно также, что эти племена, когда-то подчиненныя египтянам, повидимому, с тх пор не пошли вперед. С перваго взгляда это может показаться аргументом в пользу теоріи низших рас, но боле внимательное изученіе покажет поспшность такого заключенія.

В самом дл, древность египетских памятников опредляется в восемь, скажем – в десять тысяч лт; итак, втеченіе десяти тысяч лт эти племена, повидимому, нисколько не развились, тогда как блая раса сдлала, как извстно, громадный шаг вперед. Но дло в том, что в ту эпоху, к которой относится постройка этих памятников, Египет имл уже довольно развитую цивилизацію, и между строителями фильских, карнакских и мемфисских храмов и этими отсталыми племенами уже тогда существовала огромная разница. Египтяне уже пережили тогда свой доисторическій період, продолжительность которого оцнивают в сотни тысяч лт.

Первые шаги человка четвертичнаго періода на пути развитія должны были быть очень медленными, а если мы допустим существованіе человка еще в третичный період, то эта медленность окажется еще значительне. Поэтому 10.000 лт застоя тх племен, о которых мы только что говорили, – очень незначительный срок в общей исторіи человчества; весьма возможно, что и первобытный египтянин не обнаружил бы через 10.000 лт посл того, как он выучился обтесывать первый камень, никакого замтнаго прогресса и оказался бы, в глазах наблюдателя, человком низшей расы.

С другой стороны, вдь эти самые египтяне, у которых мы находим такую высокую культуру; такіе памятники и такое развитіе научных знаній, в сущности вовсе не принадлежат к блой рас, и этот народ, который считают одной из «высших» рас древности, оказывается в наше время в числ рас «низших», что очень ясно показывают им их англійскіе покорители. Удивительное противорчіе! Ученые длают из египтян то «высшую» расу, то «низшую», смотря по надобностям своей аргументаціи.

Черепа и челюсти, найденные в Кро-Маньон, Неандертал и Нолетт и относящіеся к очень отдаленным эпохам, настолько обезьянообразны, что изучавшіе их антропологи даже не могли вначал ршить, принадлежали ли они предкам человка, или же большим человкоподобным обезьянам. Можем ли мы, посл такого скромнаго начала нашего существованія, считать себя чудом человчества? И по какому праву можем мы говорить о «низших» расах, когда их современное состояніе зависит от наших-же варварских преслдованій? Низкій уровень современных краснокожих, напримр, ровно ничего не доказывает, потому что, как извстно, существовавшія у них туземныя цивилизаціи были разрушены европейскими завоевателями, а слдующія поколнія преслдовались, разорялись и истреблялись; они мало по малу отступали перед побдителями и понемногу начинали вымирать. Цлыя цвтущія цивилизаціи погибли таким образом, и мы не знаем, что он способны были дать: судить об этом по выродившимся туземцам, исчезающим под давленіем Соединенных Штатов, совершенно невозможно.

Я не буду приводить в примр ни Мексиканской Имперіи, ни Инков, потому что во время пришествія испанцев эти цивилизаціи находились уже в полном упадк и именно потому не могли сопротивляться; гуроны и ирокезы защищали свою независимость с гораздо большей энергіей, чм ацтеки и перувіанцы.

Казалось бы, что есть еще один способ проврить одинаковость возраста различных рас: это – произвести раскопки в еще неизслдованных мстностях и сравнить возраст скелетов, которые несомннно будут там найдены; но это средство оказывается недйствительным, потому что нт никакой возможности установить одновременность отложенія тх или других слоев земной коры в различных мстностях земного шара. Каким же образом узнать в таком случа относительный возраст скелетов, найденных в различных мстностях?

Вопрос о времени происхожденія различных рас оказывается, поэтому, вопросом неразршимым; он не может дать нам никаких доказательств в пользу возможности или невозможности равенства между ними. Да и имет ли он какое-нибудь значеніе для тх, кто ставит весь прогресс в зависимость от постоянно мняющихся условій среды?

«Отсталые народы живут обыкновенно в наиболе благопріятном климат», говорит в своих лекціях по зоологической антропологіи профессор парижской Антропологической Школы Эрве, сторонник теоріи низших рас. Но это положеніе требует еще доказательств. Врно ли оно, напримр, по отношенію к эскимосам, к обитателям Огненной Земли, или к краснокожим, лишенным всх тх животных, которых они могли бы приручить, или к неграм, живущим в болотистой нильской области или в безконечных лсах Конго? Можно ли сказать это о сибирских тунгусах, или о бушменах безводных пустынь Калахари? Нт, очевидно, это совершенно не врно. Да кром того, еще вопрос, какой климат нужно считать боле благопріятным: тот ли, который толкает человка на труд, или тот, который имет обратное вліяніе?

Этот аргумент может очень легко обратиться против тх, кто им пользуется. Не послужила ли легкость добыванія средств к существованію скоре причиной застоя многих племен? Если люди могут удовлетворять свои первоначальныя потребности без труда, то очень может случиться, что в них вовсе и не проснутся иныя потребности; наоборот, народы, принужденные отвоевывать в борьб с природой и с климатом свое ежедневное пропитаніе, разовьют в себ новые инстинкты и способности, которые, в свою очередь, дадут начало новым стремленіям и, таким образом, заставят данный народ вступить на путь прогресса. Другіе же, поставленные в боле благопріятныя условія, будут просто брать от жизни то, что она сама им дает.

Затм мы находим доказательства, почерпнутыя из опыта искусственнаго насажденія культуры в нкоторых африканских племенах и в тх колоніях дикарей, которым была якобы предоставлена полная свобода развиваться в особых отведенных для них деревнях.

Очень возможно, что были дйствительно неудачныя попытки цивилизовать дикарей, но это еще не ршает вопроса вообще, потому что для этого нужно было бы знать, при каких условіях были сдланы эти попытки, в каких условіях находились данныя племена и не было ли одновременно с этим и каких-нибудь вліяній, способствовавших вырожденію. Этого рода примры тм мене убдительны, что существуют примры и обратнаго. Так, канадскіе ирокезы стоят нисколько не ниже окружающих их блых; первый географ Мексики – ацтек; наконец, мы были свидтелями того, как прекрасно потомки «низших» рас сумли выжить из Мексики «первых в мір» солдат.

Для того, чтобы какое-нибудь умственное пріобртеніе упрочилось, нужно нсколько поколній, ум отдльнаго человка, как бы он не был способен к развитію, не может продлать втеченіе одной своей жизни всю ту эволюцію, которую раса проходит в ряд поколній. Поэтому отрицательные результаты опытов над отдльными личностями ровно ничего не доказывают, даже если опыт был обставлен надлежащим образом; им можно всегда противупоставить примры положительных результатов, точно также как против общаго прогресса блых можно выставить и многочисленные случаи прогресса.

Этнографическія сочиненія указывают нам затм на примр тх же самых краснокожих, негров и других «дикарей», которых начинали учить и которые достигали даже довольно высокой ступени развитія; но затм в них вдруг являлось презрніе ко всему тому, чему их учили, тоска по своей прежней свобод и, сбросив с себя оболочку культурнаго человка, они возвращались к кочевому образу жизни. Никто не отрицает того, что атавизм может иногда оказаться сильне способности к совершенствованію, но эти примры нисколько не доказывают отсутствія этой способности в данной рас вообще, раз уже личности, получившія европейское воспитаніе, могли, во всяком случа, втеченіе извстнаго періода своей жизни идти по пути, намченному им их воспитателями.

Тот же профессор Эрве (мы опять ссылаемся на него, потому что из всх слышанных нами сторонников теоріи «низших» рас, он защищал эту теорію наиболе убдительно) указывает на тот факт, что дикарь боле понятлив в дтств, чм в зрлом возраст. Но что же из этого слдует? Чм мене развита данная раса, тм раньше приходится дтям самим заботиться о себ и тм быстре приходится им развивать свою сообразительность. Что касается взрослых, то ранняя остановка развитія зависит у них, правда, от физической организаціи – от заростанія черепных швов. В противуположность тому, что происходит у блой расы, сращеніе начинается именно с передней части черепа, так что развитіе мозга прежде всего задерживается в тх частях, которыя всего важне для умственной дятельности. И это могло бы, дйствительно, послужить доказательством низшей природы, если бы было доказано, что блая раса не проходила через такую же стадію развитія; между тм на доисторических черепах видно, что сращеніе происходило в них точно также начиная с передних частей и точно также очень рано – как у современных нам так называемых низших рас. Случаи подобнаго атавизма встрчаются и в наше время. Что же, в таком случа, остается от этого аргумента?

 

Затм, нам часто указывают на республику Гаити, часто смются над ея военными переворотами; но давно ли и в нашей исторіи встрчались подобные же факты, еще мене простительные, потому что мы считаем себя людьми высшей породы. Как бы то ни было, жители Гаити сумли во всяком случа, отвоевать свою независимость от французов. Кто же оказался «выше»: т ли, которые отвоевали свою свободу, или т, которые хотли удержать цлый народ в рабств? Кром того, нужно совершенно не знать исторіи, чтобы отрицать существованіе у жителей Гаити нкотораго прогресса, несмотря на разных тамошних сулуков – подражателей наших Наполеонов.

Когда подумаешь, что большинство так называемых цивилизованных людей работает и умирает с голоду ради обогащенія кучки тунеядцев и паразитов, когда вспомнишь, что сами эксплуатируемые доставляют ту силу, которая служит для защиты их эксплуататоров, то поневол явится вопрос: имем ли мы право так гордиться своей высокой культурой? И дали ли мы, с другой стороны, возможность свободнаго развитія тм диким племенам, которыя еще продолжают существовать?

Мы нисколько не хотим этим сказать, что вс расы совершенно тождественны между собою: мы только думаем, что вс они обладают извстными способностями, извстными нравственными, умственными и физическими качествами, которыя, если бы им предоставить свободно развиваться, могли бы дать возможность каждому племени внести свою лепту в общее дло человческой цивилизаціи. Возьмем хотя бы австралійцев – жалких дикарей, стоящих на очень низкой ступени развитія: они оказались однако способными изобрсти бумеранг – метательное оружіе с удивительным обратным дйствіем, котораго европейцы, несмотря на все свое искусство, на вс свои баллистическія знанія, не могли до сих пор ни сдлать, ни объяснить. Положим, изобртеніе бумеранга – не большой вклад в исторію человчества, но раз изобртательность этих племен могла повести к открытію этого свойственнаго им одним оружія, тогда как пики, палицы и стрлы были извстны и всм другим расам, то почему не предположить, что при иных условіях, эта изобртательность развилась бы в направленіи боле полезном?

Но блая раса (вмст с евреями, которые по этому случаю также вошли в состав блой расы), хотла непремнно все завоевать, все вовлечь в круг своей эксплуатаціи. Повсюду, гд она оказалась побдительницей, отсталыя расы должны были исчезнуть. И когда мы подумаем обо всем этом разрушеніи, обо всх этих убійствах, связанных с европейской эксплуатаціей, то нам приходит в голову вопрос: не принесла ли блая раса человчеству столько же вреда, как и пользы?

Для того, чтобы выйти из животнаго состоянія, нам понадобилось, может быть, около 150 000 лт,затм, еще 10.000 лт заняло развитіе и паденіе цивилизацій египетской, халдейской, греческой, римской, индійской и мавританской; вмст с тм, параллельно развивалась и желтая раса. В настоящее время мы присутствуем при начал паденія латинских рас – паденія, которое не замедлит превратиться в агонію, если только соціальный переворот не остановит вовремя физическаго и нравственнаго вырожденія – результата существованія капиталистическаго строя.

Возможно, что если границы между народами еще будут продолжать существовать, то нашим наслдником явится раса славянская, как боле молодая и поздне вступившая на путь европейской цивилизаціи. Но сколько времени продолжится этот період и что будет посл? Откуда придет тот обновляющій дух, который оживит нашу ослабвшую блую расу, истощенную плохо понятой и плохо усвоенной цивилизаціей?

При упадк каждой из существовавших цивилизацій всегда являлась новая раса, которая усваивала себ вс умственныя изобртенія той, которой она пришла на смну, и, в свою очередь, вносила в них свой свжій ум, свои нетронутыя способности, свою сильную и молодую кровь. Эта послдовательная смна цивилизацій указывает, повидимому, на то, что каждая раса имет лишь ограниченный запас энергіи и способностей и что, раз этот запас изсякнет, она или исчезает или переходит к состоянію застоя.

Нкоторые из наших единомышленников возразят нам может быть, что в настоящее время рас больше не существует, что цивилизованный мір длится на государства, которыя, хотя и представляют собою остаток прошлаго, не опирающійся ни на какое реальное дленіе, тм не мене являются каждое в отдльности прочным цлым. Во Франціи и в Россіи, в Америк и в Австраліи цивилизація одна и та же. Теперь существует уже не дленіе на расы, а дленіе на классы.

Мы вполн согласны с тм, что по мр широкаго развитія международных сношеній и облегченія передвиженія из одной страны в другую, дленіе на расы, вслдствіе постоянных смшеній и скрещиваній, все больше и больше исчезает. Но тм сильне наше негодованіе при вид того, как цлыя племена гибнут, не успв внести в нашу цивилизацію тх своеобразных черт, которыя они, может быть, были способны внести. Вспоминая об избіеніи стольких беззащитных племен, о стольких исчезнувших или исчезающих расах, мы с грустью спрашиваем себя, не обладали ли эти «низшіе» наши братья нкоторыми из тх многочисленных хороших качеств, которых не хватает нам?

Блая раса не сумла понять раз отсталых, и потому уничтожила их. Если бы она задалась цлью поднять их на боле высокій уровень развитія, ей удалось бы достигнуть этого только путем долгой эволюціи; но она никогда не хотла брать на себя роли воспитательницы: она хотла только эксплуатировать, а эта эксплуатація в конц концов должна была свестись к истреблению.

Мы с такою яростью завоевываем дикія страны, а между тм можем ли мы наврное сказать, что цивилизація хотя бы ирокезов была ниже нашей? можем ли мы гордиться своим превосходством перед инками, которые, по крайней мр, умли обезпечить жилище и пропитаніе каждому из членов общества, тогда как в наших обществах царит нищета?

Теорія «низших» рас не оправдывается ничм; она только служит оправданіем для преступленій рас «высших».

Глава ХVІ.

Почему мы – революціонеры?

Выше мы показали (по крайней мр, надемся, что показали), что вс люди без исключенія имют право на свободное развитіе и на полное удовлетвореніе своих потребностей, и что государственная власть, собственность и другія учрежденія, созданныя эксплуатирующим классом для защиты своих привиллегій, основанных на ограбленіи массы, не имют никакого права на существованіе. Нам остается теперь разсмотрть пути к уничтоженію того порядка вещей, на который мы нападаем, и к осуществленію желательнаго нам общественнаго строя; вмст с тм мы должны показать и наше право употреблять т или иныя средства, потому что очень многіе, вполн соглашаясь с нашей критикой современнаго строя, вполн сочувствуя нашему идеалу гармоническаго общества, не могут, однако, примириться с мыслью об употребленіи силы и думают, что лучше было бы дйствовать постепенно, стараться повліять на людей исключительно силой убжденія, что слдовало бы исправлять современное общество мало-по малу.

В природ, говорят нам, все видоизмняется путем эволюціи, почему же вы не признаете того же самаго в общественной жизни, а хотите достигнуть всего сразу? Стремясь преобразовать общество силой, вы рискуете только все перевернуть, ничего прочнаго не создав, а главное – рискуете погибнуть сами, вызвать реакцію тм боле сильную, чм сильне было революціонное движеніе, и таким образом задержать на нсколько столтій общественный прогресс.

Эти возраженія, исходящія от добросовстных людей, руководимых искренним желаніем выяснить вопрос, опираются на соображенія, с перваго взгляда кажущіяся справедливыми, а потому заслуживают того, чтобы на них остановиться.

Дйствительно, все в природ происходит путем медленной эволюціи, путем цлаго ряда мелких измненій, незамтных, если слдить за ними постепенно, и бросающихся в глаза только при рзком переход от одного періода к другому. Так именно развилась жизнь на нашей планет, так выдлился человк из животнаго міра, так стал человк нашего времени совершенно непохожим на человка каменнаго вка.

Но тут упускается из виду одно: а именно, что для того, чтобы эта эволюція происходила совершенно ровно, нужно, чтобы она не встрчала на своем пути никаких препятствій; в противном случа, если она обладает достаточным для этого запасом сил, она разрушает эти препятствія, если же нт – то останавливается сама. Всякій раз, когда между чм-нибудь, уже существующим, и стремленіем вперед происходит столкновеніе, мы имем перед собою революцію, каковы бы ни были размры даннаго явленія – будет ли это исчезновеніе цлаго материка или исчезновеніе одной частицы в организм.

В настоящее время выяснено, что крупные геологическіе перевороты вызваны были вовсе не страшными потрясеніями и не внезапными перемнами, якобы происходившими под напором сил, скрытых под земной корой, а представляют собою результат медленных процессов и незамтных измненій, дйствовавших втеченіе цлых тысяч вков. Мы знаем также, что т же причины, которыя придали земл ея современный вид, продолжают дйствовать и теперь, постоянно подготовляя новыя преобразованія.

Повсюду дождевая вода размывает горы, просачивается в камни, разрушает самый крпкій гранит. Ничто не длает этой медленной разрушительной работы замтной для взора путешественника; цлыя поколнія сойдут со сцены прежде, чм появится хотя бы сколько-нибудь ощутительное измненіе, и тм не мене в один прекрасный день произойдет обвал, который унесет с собою лса и деревни, засыпет русла рк, измнит их теченіе и распространит повсюду горе и опустошеніе. Но затм первое впечатлніе пройдет, жизнь снова возьмет свое, и еще сильне, еще энергичне возродится из развалин.

Вся эта эволюція происходит, конечно, очень медленно, но приходит такой момент, когда она не может продолжаться иначе, как при условіи нарушить существующій порядок вещей; она продолжает свой путь – и гора, подмытая в самом основаніи, рушится, унося с собою все, что находится на ея поверхности.

Возьмем другой примр. Мы знаем, что море удаляется от одних берегов и, наоборот, все больше и больше затопляет другіе. Волны набгают на плоскій берег, отрывают куски от почвы, завоевывая себ, таким образом, все большее пространство, а затм эти же самые куски почвы уносятся к другим берегам и там, наоборот, увеличивают область суши на счет моря. Работа эта происходит так медленно, что ее почти невозможно замтить: втеченіе столтія таким образом уносится всего нсколько сантиметров земли. И однако придет момент – может быть через десять, может быть через сто тысяч лт, не все ли равно? – когда стна суши не сможет больше сдерживать напор волн; она поддастся тогда под каким-нибудь одним ударом, и море наводнит прибрежную равнину, черпая новыя силы во встрчающихся препятствіях, пока не остановится у подножія какой-нибудь новой преграды, которая снова задержит его на боле или мене долгій промежуток времени, смотря по степени своей устойчивости.

То же самое происходит и в наших обществах. Общественная организація и созданныя для ея поддержки учрежденія являются преградами для прогресса; в обществ же, напротив, все стремится к разрушенію этих преград: идеи измняются, нравы преобразуются, понемногу подрывается уваженіе к старинным учрежденіям, которыя тм не мене существуют и хотят продолжать управлять попрежнему жизнью общества и личности. Эта медленная разрушительная работа может быть незамтной для поколнія современников. От времени до времени исчезают нкоторые прежніе обычаи или ослабвает какой-нибудь предразсудок, но это подготовляется так постепенно, что никто этого не замчает; только старики, сравнивая привычки своей юности с привычками смняющаго их молодого поколнія, видят происшедшее в нравах измненіе.

Но измнились только нравы, а общественныя учрежденія и общественная организація остались т же: они попрежнему задерживают напирающія на них волны, которыя в безсиліи разбиваются у их подножья, лишь то там, то сям отнимая по камню. Этих камней волны в своем бшенств могут оторвать цлыя тысячи. Что такое отдльный камень в сравненіи с могущественной каменной глыбой? Ничто; но волны уносят этот камень с собою и, вновь напирая на каменную преграду, бросают им в нее, бьют им в стну, как тараном, и отрывают еще нсколько камней, которые, в свою очередь, превратятся в новыя орудія нападенія. Борьба может продолжаться тысячи лт и скала будет казаться все такою же неприступною вплоть до того дня, когда, подрытая у самаго своего основанія, она рухнет под новым напором и даст широкій доступ торжествующим волнам.

Мы, несомннно, были бы очень рады, если бы общественная эволюція совершалась медленно, непрерывно и без потрясеній; но это от нас не зависит. Мы, как пропагандисты, исполняем свою задачу, проповдуем идеи общественнаго обновленія, а эти идеи составляют ту каплю, которая просачивается в камень, долбит его и прокладывает себ дорогу к самому подножью скалы. Можем ли мы помшать этой скал рухнуть и унести с собою вс т подпорки, которыя вы построили для ея укрпленія?

Никто, кром буржуазіи не заинтересован в том, чтобы общественное преобразованіе совершилось без потрясеній. Почему же, в таком случа, вмсто того, чтобы пытаться сохранить скалу в том вид, как она есть, и постоянно подпирать ее, она, наоборот, не поможет нам срыть ее и устроить так, чтобы воды могли спокойно течь к плоским равнинам, унося с собою негодныя или вредныя части, которыя затм образуют отложенія на этих равнинах и послужат к возвышенію их уровня? Безумцы! они не хотят уступить ни малйшей доли своих привиллегій; как скала, они считают себя неуязвимыми для напирающих на них волн. Что значат для них т немногія уступки, которыя рабочим удалось вырвать втеченіе всего цлаго столтія? Их привиллегіи так громадны, что опустошеніе почти незамтно. Но волны уже пробили брешь, уже борятся со скалою с помощью от нея же оторванных камней и скоро окончательно разрушат ее. Мы только содйствовали этой эволюціи; если же, благодаря безумному сопротивленію буржуазіи, она превратится в революцію, пусть пеняют на себя.

И, в самом дл, стоит нам только посмотрть безпристрастным взглядом на окружающія нас общественныя явленія, чтобы увидать, что анархисты становятся революціонерами только в силу естественнаго хода вещей. Они убдились в том, что причина всх зол, от которых страдает общество, лежит в самой его организаціи, и что вс паліативы, предлагаемые политиками и соціалистами, совершенно неспособны внести какое бы то ни было улучшеніе, потому что они уничтожают только вншнія проявленія, а не самый корень зла.

Когда человк сыт, когда его потребности боле или мене удовлетворены, то ему легко ждать; но тот, кто испытывает и физическій и умственный голод, не может, раз только он понял причину существующаго зла, довольствоваться надеждой на лучшее будущее, а будет всегда стремиться перейти от теоретических соображеній к практическому длу.

Разв твердо убжденный в чем-нибудь человк не стремится всегда проповдовать свое убжденіе, проводить его в жизнь? Разв может человк, вполн убжденный в истинности какой-нибудь идеи, не стараться убдить в том же и других, а в особенности – не стараться осуществить ее, согласуя с ней свою личную жизнь? А что такое, в современном обществ, проведеніе в жизнь новых идей, как не революціонное дло? Как же вы хотите, чтобы т самые люди, которые сдлали все, от них зависящее, для распространенія новых идей, которые старались показать и причины общественнаго зла и средства к его устраненію, старались нарисовать идеал лучшаго будущаго, – чтобы эти самые люди стали поперек дороги тм, кто стремится осуществить эти идеи на практик, чтобы они сказали им: «Продолжайте наслаждаться перспективой будущаго счастья, продолжайте страдать, вооружитесь терпніем: когда-нибудь ваши эксплуататоры согласятся, может быть, сдлать вам нкоторыя уступки». Это было бы ничм иным, как жестокой насмшкой.

Конечно, мы были бы очень рады, если бы буржуа сами поняли всю нравственную низость своего положенія, сами отказались от эксплуатаціи рабочих и передали свои фабрики, дома, земли и копи в руки общества, которое стало бы пользоваться ими для себя и замнило бы царство конкурренціи царством солидарности. Но можно ли серьезно надяться на то, что капиталисты дойдут когда бы то ни было до такой степени безкорыстія, когда мы видим, что они направляют всю силу своего войска, своей полиціи и своих судов на подавленіе самых ничтожных требованій рабочих?

 

Теоріи, мечты о лучшем будущем – прекрасная вещь; но если бы оппозиція существующему строю сводилась к салонной философіи или к послобденным разговорам сытых людей, если бы все ограничивалось безплодными жалобами на современное положеніе вещей и мечтаніями о будущем благ, то мы были бы очень похожи на того сытаго филантропа, с туго набитым кошельком, который говорит умирающему с голода бдняку: «Мн от души жалко вас, ваша судьба озабочивает меня в высшей степени, и я душевно желаю, чтобы ваше положеніе улучшилось; а пока – будьте бережливы и постарайтесь скопить себ на черный день», а затм проходит мимо, вполн довольный собою. Если бы это дйствительно было так, то буржуазія могла бы разсчитывать еще очень долго эксплуатировать рабочих, а рабочіе еще не скоро увидали бы конец своей нужд и страданіям.

К счастью, от идейных стремленій до попытки их осуществленія, как мы видли, –один шаг, и многія человческія натуры очень склонны этот шаг сдлать; а так как теорія анархизма есть теорія дятельная, то эти революціонныя натуры встрчаются чаще в сред анархистов, чм в какой бы то ни было другой. Отсюда т многочисленные революціонные акты, которые так пугают робкіе умы, но которые для нас служат лишь доказательством развитія наших идей.

Проповдовать жертвам эксплуатаціи покорность судьб значило бы быть в руку эксплуататорам; мы предоставляем эту роль христіанству. Ни примиреніе с дйствительностью, ни платоническія надежды не могут измнить положенія: для этого нужно дло, а самое лучшее дло, это – устраненіе стоящих на пути препятствій.

Довольно уже люди преклонялись перед власть имущими, довольно они ждали спасенія от свыше посланных личностей, довольно разсчитывали на чисто политическіе перевороты, на дйствіе законов. Осуществленіе наших идей на практик требует людей сознательных, понимающих свою силу, умющих заставить уважать свою свободу, не становясь в то же время тиранами других, – людей, которые не разсчитывают ни на кого, кром себя самих, своей собственной иниціативы, своей собственной энергіи. А эти люди явятся только тогда, когда мы будем проповдовать не примиреніе с существующим, а, наоборот, протест против него.

Это не значит, однако, что анархисты отказываются от содйствія тх, которые не склонны к активной борьб, а хотят ограничиться исключительно распространеніем идей, подготовленіем дальнйшей эволюціи; они даже не требуют, чтобы вс их идеи были непремнно восприняты цликом. В их область входит все, что уничтожает какой-нибудь предразсудок, устраняет какой-нибудь ложный взгляд, устанавливает какую-нибудь новую истину. Анархисты не пренебрегают ничьей помощью, не отталкивают никого; они всегда рады протянуть руку каждому, кто может дать им что-нибудь новое; они довольствуются тм, что соединяют в одно отдльныя усилія и обобщают отдльныя стремленія, чтобы дать людям возможность разобраться в их собственных желаніях.

Наконец, если бы даже они этого захотли, анархистам невозможно оставаться мирными дятелями: силою вещей они приходят к боле ршительным дйствіям. Может ли выносить хотя бы придирки полицейскаго тот, кто раз понял, какую низкую роль он играет? Можно ли переносить дерзость какого-нибудь судьи, когда критика уже лишила его священнаго ореола, окружавшаго его раньше? Можно ли относиться с уваженіем к богачу, когда знаешь, что роскошь, среди которой он живет, соткана из нищеты сотен семей?

Может ли согласиться идти в казармы, чтобы там служить игрушкой в руках слуг своих эксплуататоров, тот человк, который уже знает, что патріотизм есть не боле, как предлог, а настоящая роль солдата это – убійство его собратьев-бдняков?

Тот, кто понял, что бдность есть результат плохого общественнаго устройства, что одни умирают с голоду только потому, что другіе слишком сыты, или хотят накопить богатства для своих наслдников, тот не легко согласится умереть гд-нибудь на улиц. Приходит минута, когда, как бы человк не был миролюбиво настроен, он отвчает на силу – силой, на эксплуатацію – революціонным актом.

Тм, кому хотлось бы, чтобы общество преобразовалось без всяких потрясеній, лучше разстаться с этой мечтой: она не осуществима. Идеи развиваются и неизбжно ведут нас к революціи; об этом можно сожалть, но это – факт, с которым приходится помириться. Никакія стованія тут не помогут, а раз уже революція неизбжна, то единственное средство помшать ей пойти против прогресса, это – принять в ней участіе и постараться направить ее к осуществленію нашего идеала.

Мы не принадлежим к числу проповдников насилія; мы не занимаемся и тм, чтобы постоянно ругать фабрикантов и капиталистов, как либеральные буржуа когда-то постоянно ругали попов; мы не хотим толкать людей на то или другое дло, на тот или другой поступок. Мы убждены, что люди длают только то, на что твердо ршились сами, и что проповдовать какой-нибудь поступок можно только примром, а не словами и не совтами; вот почему мы ограничиваемся тм, что выводим извстныя логическія послдствія, предоставляя каждому выбирать тот способ дйствія, который кажется ему наилучшим. Но мы уврены, вмст с тм, что чм лучше будут поняты и чм больше будут развиваться наши идеи, тм многочисленне будут и акты революціоннаго протеста.

Чм глубже проникнут наши взгляды в массу, тм сознательне она будет становиться, тм живе будет в ней чувство собственнаго достоинства, и тм мене она, слдовательно, будет склонна переносить притсненія со стороны властей и эксплуатацію со стороны капиталистов; тм чаще и многочисленне станут в ней проявленія духа независимости. И это не только не огорчает нас, но совершенно наоборот: каждый акт индивидуальнаго протеста – лишній удар топора в давящее нас старое общественное зданіе. А раз уже прогресс не может обойтись без потрясеній и жертв, то мы можем только привтствовать тх, кто погибает в бур, и надяться, что их примр вызовет новых подражателей, боле многочисленных и лучше вооруженных, и что их удары будут еще сильне.

Но каково бы ни было число гибнущих в борьб, это число все-таки очень мало в сравненіи с тми безчисленными жертвами, которых постоянно поглощает чудовищная пасть нашего общества. И чм напряженне будет борьба, тм меньше будет ея продолжительность, а, слдовательно, тм больше окажется спасенных человческих жизней – жизней, которыя иначе были бы осуждены на нужду, болзни, истощеніе и вырожденіе.

Глава XVII.

Принципы и средства борьбы.

Нам часто приходится слышать со стороны людей, воодушевленных, быть может, самыми лучшими намреніями, выраженія удивленія по поводу того, что анархисты отрицают нкоторые пріемы борьбы, как противные их убжденіям. «Почему бы вам не попробовать, говорят одни, захватить в свои руки власть, чтобы принудить общество к осуществленію ваших идей на практик?» «Почему, восклицают другіе, вы не хотите послать своих представителей в палату депутатов, или в муниципальные совты? Они могли бы там быть вам полезными, а, вмст с тм, пользовались бы большим авторитетом для распространенія ваших идей в масс».

С другой стороны, нкоторые анархисты воображают, что поступают очень послдовательно, доводя свои разсужденія до абсурда и вырабатывая в себ цлый ряд понятій, ршительно не имющих ничего общаго с анархическими идеями. Нкоторые, напримр, начинают, под предлогом разрушенія собственности, защищать воровство; другіе доходят в своей проповди свободной любви до таких нелпостей, которыя они, не колеблясь, назвали бы развратом, если бы дло шло о каком-нибудь буржуа. Но самые непримиримые, это – т, которые отрицают всякіе принципы, считая их предразсудками; «что мн за дло до принципов!» кричат они, «раз дло идет о революціи – вс средства хороши и нам нечего останавливаться совершенно некстати из-за каких-то принципов».

Но это – большая ошибка, и если эти люди хорошенько подумают, то они сами быстро увидят, что не вс средства хороши для достиженія анархическаго идеала: есть и такія, которыя идут ему наперекор. Какой-нибудь пріем борьбы может иногда с перваго взгляда казаться успшным, в дйствительности же – только задерживать развитіе идеи, служа исключительно личным интересам того или другого дятеля. Поэтому – все равно признаем мы это или не признаем, – но из каждаго порядка идей вытекает извстный руководящій принцип, на котором нам приходится основываться при выбор средств для практическаго осуществленія данной идеи или для ея боле успшнаго распространенія. Этот принцип дйствует с неизбжностью естественнаго закона и сам карает всякое нарушеніе; отступая от него, вы отдаляетесь от намченной цли и достигаете результатов, совершенно обратных тм, к которым стремитесь.

Возьмем хотя бы пользованіе всеобщим избирательным правом, о котором мы упомянули в начал этой главы. Легко, конечно, говорить: «Отчего вы не попробуете послать ваших товарищей в палату: они могли бы там провести т реформы, к которым вы стремитесь, или, по крайней мр, лучше сорганизовали бы силы для будущей революціи?» Нт сомннія, что при умно и систематически веденной оппозиціи голосованіе, как и всякое другое средство, может повести к революціи; но так как оно само есть ничто иное, как очень совершенное орудіе власти, то и вызванная им революція может быть только революціей сверху вниз, революціей чисто политической. Вот почему анархисты отрицают это средство, как отрицают и самую власть.

Если бы наш идеал заключался в том, чтобы произвести общественный переворот при помощи сильной власти, которая подчинила бы массу одной какой-нибудь данной формул, мы могли бы конечно попробовать воспользоваться всеобщим избирательным правом и постараться повліять на массу так, чтобы она поручила кому-нибудь из наших заботиться о своей судьб и проводить наши теоріи в жизнь. Да и то, как мы уже видли выше, в глав о государственной власти, пользованіе избирательным правом могло бы выдвинуть только посредственности, потому что оно связано со столькими униженіями, с таким опошленіем для тх, кто добивается избранія, что ни один искренній и сколько-нибудь умный человк не захочет стать в такое положеніе.

Причина неуспха коллективистов в избирательной борьб всегда именно в том и заключалась, что они – люди сравнительно умные, и потому их побждали поссибилисты[8], среди которых были только пустые болтуны, не имющіе ничего за душою; коллективисты же хотли (хотя и не везд) и сохранить в неприкосновенности свои революціонныя убжденія и вмст с тм выставить программу реформ. Понятно, что избиратель, как он ни глуп, начинал думать: «Если мн все равно придется прибгнуть к революціи, то зачм же требовать реформ? Если эти реформы – не могут предотвратить необходимости взяться за оружіе, то зачм посылать в Палату своих депутатов, чтобы они их там предлагали?» Если даже он и не разсуждал в такой именно конкретной форм, в какой мы передаем (это было бы выше средняго уровня избирателей), то таков был, во всяком случа, общій смысл дебатов на избирательных собраніях, такова была смутно бродившая в головах публики мысль; и вот избиратель ршал подавать голос или за радикалов, которые восхваляли пользу предлагаемых реформ, или за поссибилистов, которые тоже занимались восхваленіем парламентских панацей, но при этом – чтобы польстить рабочим – приправляли свои рчи нсколькими нападками на буржуазію; что касается революціи, то они совершенно не упоминали о ней, предпочитая вести интриги с чисто политическими партіями и, цною взаимнаго обмна услуг, обезпечивать избраніе своих кандидатов.

Другой недостаток избирательной системы состоит в том, что она всегда подавляет личную иниціативу, которую мы наоборот, должны всми силами стараться развить. Она представляет из себя орудіе власти, а мы стремимся к полному освобожденію человческой личности; она – орудіе угнетенія, а мы хотим, наоборот, вдохнуть в людей дух протеста. Избирательная агитація не может быть нам полезна, а может быть только вредна; поэтому мы должны выступать против пользованія ей. Раз мы говорим людям, что нужно дйствовать всегда только по своему внутреннему убжденію, что не нужно подчиняться сил, которая хочет заставить вас длать то, что вам кажется дурным, – мы не можем, не впадая в противорчіе сами с собою, проповдовать им подчиненіе закулисным интригам какого-нибудь избирательнаго комитета, не можем совтовать им выбирать людей для установленія законов, которые они заране обязуются исполнить, не можем приглашать их принести в жертву этим людям всякую собственную волю, всякую личную иниціативу.

Это очевидное противорчіе должно бы было бросаться в глаза даже наимене проницательным людям: если бы мы в него впали, мы сами сломали бы находящееся в наших руках оружіе, потому что, унизившись до таких средств, мы оказались бы не больше не меньше, как простыми шарлатанами.

Кром того, человк, как извстно не совершенен, и мы рисковали бы попасть, в своем выбор, на честолюбцев и интриганов, которые, раз очутившись в буржуазной сред, воспользовались бы этим, чтобы создать себ положеніе и оставить в сторон всякія идеи. Что же касается людей искренних, то в этой испорченной атмосфер им оставалось бы одно из двух: или добросовстно признать свое безсиліе и удалиться, или же приспособиться к парламентским правам и самим обуржуазиться. И мы, которые стараемся предостеречь массу от увлеченія отдльными личностями, стараемся объяснить ей, что от них нечего ждать, – мы оказались бы в положеніи людей, потративших вс свои усилія на созданіе карьеры для нскольких человк. В случа же, если бы они оказались измнниками, это бросило бы тнь на наши идеи. Большинство людей сказало бы: «Анархисты нисколько не лучше других», и лишь очень немногіе су мли бы отдлить идеи от личностей, понять, что нельзя ставить в упрек первым то, что зависит исключительно от слабости или испорченности послдних.

И вот, потратив массу драгоцннаго времени и массу сил на доставленіе торжества нскольким личностям, мы должны были бы потерять еще столько же не мене драгоцннаго времени и потратить понапрасну еще столько же сил, ради доказательства того, что эти люди – измнники, но что их измна нисколько не касается проповдуемых нами идей. И неужели же посл этого мы опять выставили бы новых кандидатов? Конечно, нт! Пословица «паршивая овца все стадо портит» очень стара, но вмст с тм и вполн врна; в особенности же она врна тогда, когда рчь идет, наоборот, об одной здоровой овц, пущенной в стадо паршивых.

Мы видим, таким образом, что нам нт цли пользоваться избирательным правом: оно не только не может дать никаких результатов, но, что еще важне, идет наперекор нашей цли, наперекор нашим принципам.

Другіе противники – а с ними вмст и нкоторые анархисты – говорят, что во время революціи непремнно придется признать, если и не власть какого-нибудь вожака – так далеко они не идут, – то, во всяком случа, превосходство какого-нибудь одного лица, и подчиниться тому авторитету, который мы за ним признаем. Это – удивительное противорчіе, удивительное переживаніе крпко укоренившихся в нас вмст с воспитаніем предразсудков. Мы громко требуем свободы, а между тм в страх отступаем перед ея послдствіями; мы не довряем ея сил и хотим, для достиженія ея, прибгнуть к помощи... власти! Вот она, непослдовательность человческаго ума!

Чтобы стать свободным, самое лучшее средство это – начать пользоваться этой свободой, не подчиняясь ничьей опек; чтобы научить ребенка ходить, во всяком случа, никогда не начинают с того, чтобы связать ему ноги!

«Однако», говорят нам, «есть вещи, которыя одни люди знают лучше, чм другіе; поэтому, прежде чм начать дйствовать, нужно посовтоваться с этими знающими людьми и послдовать их совту». Мы всегда были того мннія, что иниціатива отдльной личности нисколько не исключает взаимнаго соглашенія в виду общаго дла, и что из этого соглашенія вытекает всегда извстная организація, извстное раздленіе труда, в силу котораго каждый становится солидарным со всми остальными и приспособляется в своей дятельности к дятельности своих товарищей по борьб или по работ; но от этого еще очень далеко до обязательства для каждой отдльной личности подчинять свою волю тому, кто будет признан боле компетентным в той или иной опредленной области.

 

Когда мы, напримр, отправляемся компаніей на прогулку и поручаем тому из нас, кто лучше других знает мстность, привести нас к намченной цли, то разв это значит, что мы избрали его своим вождем и обязались слпо идти за ним, куда бы ему не вздумалось нас повести? Разв мы даем ему в руки силу, которой бы он мог принудить нас подчиниться в случа, если мы бы отказались за ним слдовать? Конечно, нт. Если среди нас есть человк, который знает дорогу, мы идем за ним, потому что предполагаем, что он сможет привести нас к цли, и знаем, что он сам идет туда же, но этим мы нисколько не отрекаемся от своей собственной воли. Если во время пути кто-нибудь из нас замтит, что наш провожатый ошибается, или хочет завести нас не туда, мы постараемся гд-нибудь получить врныя свднія о дорог и пойти по тому пути, который покажется нам наиболе коротким или пріятным.

Не иначе должно быть и в борьб. Прежде всего, анархистам нужно отказаться от борьбы цлыми арміями против армій, от правильных сраженій в открытом пол, от военной стратегіи и тактики, управляющей полками, как шахматный игрок управляет фигурами на доск. В борьб нужно, главным образом, направить свои удары на учрежденія – сжечь документы, устанавливающіе права на собственность, податные реестры, нотаріальные акты, разрушить межевые знаки, уничтожить всевозможныя оффиціальныя записи и т. д. Экспропріація капиталистов, захват собственности в общую пользу, предоставленіе масс пользоваться предметами потребленія – все это дло скоре небольших и разсянных групп, дло мелких стычек, чм правильных сраженій. Эту борьбу анархисты должны будут постараться начать в возможно большем числ пунктов, чтобы таким образом напасть на правительство со всх сторон и, принудив его раздлить свои силы, разбить его по частям.

Но для этого рода борьбы не нужно никаких вождей. Если кто-нибудь задумает то или другое дло, он примется за него сам и постарается привлечь товарищей, которые, если предпріятіе им понравится, послдуют за ним, нисколько не отказываясь этим от своей собственной иниціативы; они просто пойдут за тм, кто им покажется способным руководить данным длом, но если во время борьбы явится другой и предложит иной путь, то этот другой не подумает спрашивать у перваго разршенія поступить по своему, а прямо предложит свой план, на который другіе согласятся, или не согласятся, смотря по тому, покажется он им цлесообразным или нт.

Идея анархизма требует, чтобы тот, кто что-нибудь знает, длился своими знаніями с другими, чтобы тот, кому первому пришел в голову какой-нибудь проэкт, принимался за его осуществленіе, объяснив его тм, кого он хочет за собою увлечь; но никто не должен отрекаться, хотя бы временно, от своей воли: власти не существует, а существуют только равныя между собою личности, взаимно помогающія друг другу, сообразно своим способностям, не отказываясь ни от своих прав, ни от своей независимости. А чтобы доставить торжество анархическим идеям, самое лучшее средство, это – прилагать их на практик.

То же самое можно сказать и о всх тх средствах борьбы, на которыя нам указывают. Есть, напримр, анархисты, которые из ненависти к собственности доходят до оправданія воровства, и даже – доводя эту теорію до абсурда – до снисходительнаго отношенія к воровству между товарищами.

Мы не намрены, конечно, заниматься обличеніем воров: мы предоставляем эту задачу буржуазному обществу, которое само виновато в их существованіи. Но дло в том, что когда мы стремимся к разрушенію частной собственности, мы боремся главным образом против присвоенія нсколькими лицами, в ущерб всм остальным, нужных для жизни предметов; поэтому всякій, кто стремится создать себ какими бы то ни было средствами такое положеніе, гд он может жить паразитом на счет общества, для нас – буржуа и эксплуататор, даже в том случа, если он не живет непосредственно чужим трудом, а вор есть ничто иное, как буржуа без капитала, который, не имя возможности заниматься эксплуатаціей законным путем, старается сдлать это помимо закона – что нисколько не мшает ему, в случа, если ему удастся самому сдлаться собственником, быть ревностным защитником суда и полиціи.

Какое для нас, революціонеров, лучшее средство достигнуть революціи? Развитіе человческаго достоинства, подъем нравственнаго уровня, развитіе в человк независимости и гордости, которыя заставляют его не подчиняться чужому произволу, сопротивляться всякому угнетенію, возставать против всего, что ему кажется ошибочным или нелпым. Вс окольные пути, вс мелочныя и унизительныя уловки, вс старанія обойти тот или другой пункт закона могут с нашей точки зрнія, только повредить пропаганд, только отдалить нас от цли. Они принуждают к таким низменным поступкам, которые мы, вообще, отвергаем, и вмсто того, чтобы возвышать характер человка, наоборот, портят и принижают его, пріучая употреблять всю свою энергію на мелочи. Мы одобряем, напримр, (и хотли бы, чтобы подобные факты повторялись чаще) человка, который, будучи поставлен нашей общественной организаціей в невозможность жить, открыто и силой захватывает то, что ему нужно, громко провозглашая свое право на существованіе; но мы относимся совершенно холодно и равнодушно к поступкам, входящим в категорію обыденнаго воровства, потому что в них нт того характера общественнаго протеста, который, по нашему мннію, должен быть ясно виден во всем, что длается с цлью пропаганды.

То же самое можно сказать и о «пропаганд длом». Чего только не говорилось по этому поводу, каких только нелпых взглядов не высказывалось, как со стороны защитников, так и со стороны противников этого пріема борьбы?

«Пропаганда длом» есть ничто иное, как мысль, перешедшая в дйствіе, а в предыдущей глав мы видли, что сильно чувствовать что-нибудь значит вмст с тм стремиться примнить свое чувство в практической жизни. Это – достаточный отвт противникам. Но, с другой стороны, мы встрчали и таких сильно увлекающихся, но мало думающих анархистов, которые хотли свести все к одной только пропаганд дйствіем; убивать буржуа, истреблять фабрикантов, поджигать фабрики, разрушать зданія – вн этого для них не существовало ничего. Всякій, кто не говорил об убійствах или поджогах, не был, в их глазах, достоин названія анархиста.

Мы вполн сочувствуем практическому длу вообще: дло, это, как мы уже говорили – цвт мысли. Но нужно все-таки, чтобы оно имло какую-нибудь цль, чтобы человк сознавал, что он длает: иначе его дйствіе обратится против него самого.

Представим себ, напримр, что сгорит какой-нибудь, находящійся в полном ходу, завод, на котором работают, скажем 50, 100, 200 или 300 – все равно, сколько – рабочих. Хозяин этого завода ничм не отличается от всх остальных: он не хорош, не дурен, ничего особеннаго сказать о нем нельзя. Ясно, что если кто-нибудь ни с того ни с сего подожжет этот завод, то из этого выйдет только то, что рабочіе окажутся выброшенными на улицу и, раздраженные бдственным положеніем, в котором они временно очутятся, несомннно не станут доискиваться мотивов, которые толкали поджигателя, а обратятся против него и против вдохновляющих его идей. Вот – послдствія необдуманнаго поступка.

Но допустим, что борьба между хозяевами и рабочими обострилась, что происходит стачка. В числ хозяев есть такіе, которые выдаются среди остальных своей жестокостью – которые вызвали своей особенно сильной эксплуатаціей эту стачку, или своим упорством затягивают ее, мшая другим хозяевам уступить; они, несомннно, навлекут на себя непріязнь рабочих. Представим себ теперь, что такого хозяина найдут гд-нибудь убитым, причем тут же будет записка, объясняющая, что его убили именно как эксплуататора, или допустим, что по тм же причинам подожгут его завод. Тут же уже сомннія в мотивах дйствія быть не может, и мы уврены, что рабочій мір встртит такой акт сочувственно. Это – поступок обдуманный. В каждом данном случа, слдовательно, нужно подчинять свои дйствія общему руководящему принципу.

«Цль оправдывает средства» – лозунг іезуитов. Правда, нкоторые из наших товарищей хотят примнить его к анархическому движенію, но в сущности он годится только для людей, которые ищут эгоистическаго удовлетворенія своих личных потребностей, не заботясь о тх, кого они могут оскорбить, или кому могут повредить по пути. Но когда человк ищет себ удовлетворенія в проведеніи в жизнь принципов солидарности и справедливости, употребляемыя им средства должны быть всегда подчинены цли; в противном случа они приведут к результатам, обратным тм, которых от них ожидают.

Глава ХVIII.

Революція и анархизм.

Это различіе во взглядах на пріемы борьбы зависит от того, что нкоторые увлекающіеся товарищи, мало задумываются над идеями и в сущности, имют в виду исключительно только революцію, даже тогда, когда им кажется, что они борятся за анархическій идеал. Они думают, что этот идеал цликом заключается в революціи, совершенно также, как республиканцы думали когда-то, что стоит только провозгласить республику, чтобы открылась эра всеобщаго счастья и благоденствія. Нам нечего напомнить читателю о тх разочарованіях, которыя пришлось испытать рабочей масс посл установленія республиканскаго правленія; постараемся же предотвратить т, не мене ужасныя, разочарованія, которых нам не миновать, если мы не отвыкнем ждать всего от революціи и длать из нея цль, когда она есть не боле как средство.

Наши товарищи исходят из той – может быть и очень рекомендующей их – мысли, что можно сгруппировать людей заране в виду революціи, и как только их соберется боле или мене значительное число, попытаться вызвать какое-нибудь возстаніе; они думают, что можно искусственно создать такое положеніе дл, при котором революція вспыхнет, а затм уже организованныя революціонныя группы постараются придать ей должное направленіе. Отсюда их сочувственное отношеніе к нкоторым пріемам борьбы, которые, как им кажется, могут приблизить этот момент; отсюда их старанія сгруппировать вс революціонныя силы вокруг одной смшанной революціонной программы, оставляя в сторон такія подробности и оттнки мнній, которые могут внести разногласія и отдалить нкоторых лиц, которых они считают обладающими революціонным темпераментом.

Мы же, наоборот, уврены в том, что революція придет сама и прежде, чм мы будем достаточно многочисленны чтобы ее вызвать; мы думаем, что современная общественная организація неизбжно ведет к этому и что если существующій экономическій кризис усложнится каким-нибудь политическим событіем, то это может явиться искрой, которая подожжет порох; то движеніе, которое наши товарищи хотят вызвать искусственно, вспыхнет, таким образом, само.

Всякому, кто не хочет закрывать глаз на дйствительность и прятать, как страус, голову под крыло, ясно, что настоящее положеніе не может продолжаться долго. Недовольство царит повсюду; именно ему буланжизм был обязан той силой, с которой он охватил Францію, и если это движеніе окончилось неудачей, то это зависло исключительно от глупости и трусости стоявших во глав его людей. Но то, что не удалось одним, может удастся другим.

Если в настоящее время это недовольство и не выражается так рзко, как во время буланжизма, оно однако существует; оно не мене распространено, не мене глубоко. Промышленный кризис не только не смягчается, но все усиливается; найти работу становится все трудне и трудне; безработица затягивается и армія безработных длается все многочисленне и многочисленне. И всякій раз, как приходит зима, мы всякій раз вновь и вновь видим длинныя вереницы нищих, дрожащих от холода и голода, с тревогой ожидающих у ворот казарм, больниц, ресторанов и нкоторых благотворительных учрежденій, той минуты, когда можно будет получить тарелку супа или кусок хлба. А так как такое положеніе не может продолжаться долго, то людям, наконец, надост умирать с голоду и они сдлают революцію.

И вот, когда эта революція произойдет, вліяніе анархических идей будет, по нашему мннію, тм сильне, чм больше он за это время успют распространиться, чм лучше он будут поняты, чм полне будут он выяснены и очищены от всх тх предразсудков, которые еще живут в нас благодаря привычк, наслдственности и воспитанію. Наша цль, поэтому – прежде всего выяснять и распространять наши идеи и образовывать группы товарищей сознательных, избгающих всяких уступок, которыя могли бы стушевать часть нашего идеала, всяких союзов ради увеличенія нашей численности, союзов, которые могут рано или поздно явиться нам помхою и вызвать сомнніе относительно наших настоящих цлей.

Итак, революція для нас не цль, а средство – средство, несомннно неизбжное и к которому, наврное, придется прибгнуть, но имющее цнность постольку, поскольку оно ведет к цли. Предоставим самому обществу создавать своей несправедливостью недовольных, протестующих, революціонеров; наше же дло – создавать людей сознательных, знающих, чего они хотят, одним словом – настоящих анархистов. Они несомннно, должны быть революціонерами, но пусть они останавливаются не только на иде насильственнаго переворота, но и на той цли, которой он должен послужить.

Мы заране предвидим возможныя возраженія: «Что сдлали до сих пор вс ваши прекрасныя теоріи относительно личной иниціативы и самодятельности?» скажут нам. «Что длают ваши разсянныя повсюду и не связанныя между собою группы? Разв вам самим не приходится бороться против различных поступков и взглядов, прикрывающихся названіем анархических, но которых вы не хотите признать таковыми?»

Анархическая пропаганда дйствительно не дала до сих пор всх тх результатов, которые она может дать; ее дйствительно поняли далеко не вс т, кто заявляет себя ея сторонниками; но это только доказывает, что наши идеи нужно продолжать разрабатывать, не боясь повтореній, чтобы сосредоточить вниманіе именно на тх пунктах, которые наиболе нужно выяснить.

Кром того, если в дятельности анархистов и не хватает иногда, сознательной осязательной стройности, практической организаціи, то она тм не мене ведется довольно энергично и у них, во всяком случа, есть та послдовательность и стройность, которая вытекает из общности ясно замченной цли. Во Франціи, в Испаніи, в Италіи, в Англіи, в Америк, в Австраліи – повсюду анархисты стремятся к уничтоженію частной собственности и государственной власти, к полной и безусловной независимости личности. В этом общая основа всх их взглядов.

В вопрос о способах достиженія общей цли могут, конечно, быть разногласія: идеальное единство пока еще не установилось. Но мало-по-малу мы к этому приближаемся и, как только исчезнет боязнь нкоторых слов, под которыми люди понимают самыя различныя вещи, мы увидим настоящее взаимное соглашеніе между группами разных стран, настоящую серьезную организацію, основанную на совершенно свободных началах и тм боле прочную, что она будет вытекать из самой практики, а не из искусственнаго и основаннаго на уступках договора.

Что же касается существованія таких теорій и поступков, от которых слдует сторониться, то, дйствительно, существует в движеніи извстное направленіе – направленіе, несомннно имющее полицейскій источник, но распространяющееся благодаря искреннему увлеченію нкоторых из наших товарищей – против котораго мы всми силами должны бороться.

Но отрицать принципы и все только призывать к революціи – плохое средство уберечься от предателей, от ложных идей, от ложных принципов. Есть только один путь для разграниченія между идеями дйствительно анархическими и мнніями, высказываемыми с цлью свести движеніе с его настоящей дороги: это – стараться еще лучше выяснить наши взгляды, еще полне очистить их от всх переживаній стремленія к господству над другими. Мы должны стремиться к тому, чтобы люди, к которым мы обращаемся, нас понимали и умли сами отличить, имет ли данный поступок анархическій характер, или нт; это будет гораздо дйствительне чм заране высказанное осужденіе той или другой категоріи дйствій.

Правда, то, что происходит в настоящую минуту в наших рядах, может иногда внушить людям, с нетерпніем ожидающим осуществленія нашего идеала счастья и гармоніи, сомнніе в возможности его, в возможности водворенія согласія среди того хаоса идей, которыя, под именем анархизма, борятся в наше время так или иначе с буржуазным строем. Но разв всякая новая идея, стремящаяся к разрушенію существующаго, не создает временно хаоса и безпорядка? Повторяем: предоставим нашим нетерпливым товарищам немного успокоиться, и займемся боле точной разработкой идей; по мр того, как он будут серьезне обдумываться и сознательне восприниматься, он сами уложатся в систему, и эта система будет тм стройне, чм меньше препятствій мы будем ставить свободному развитію мысли. Развитіе анархической идеи само создаст сознательных людей и увеличит таким образом вроятность успха для будущей революціи.

 

Зарожденіе этого, ошибочнаго взгляда на принципы, как на лишнее стсненіе в революціонной борьб, в значительной степени зависло от того, что при вид хаоса в идеях и поступках, царящаго вокруг них, многіе из наших товарищей начинали с одной стороны отчаиваться в возможности сгруппировать силы в виду революціи, а с другой – относиться как к метафизик к обсужденію всяких идейных вопросов. Не находя в нашем собственном запас идей этой силы, они вообразили, что ее можно получить из другого источника, и вернулись к средствам борьбы, прямо заимствованным из понятій государственных. При этом они самым наивным образом думают, что, перемнив названія, они измнили и самыя понятія. Нетерпніе мшает им видть, что, несмотря на свою кажущуюся разрозненность, усилія борцов тм не мене вс ведут к одной цли, и этому объединенію остается только сдлаться сознательным, чтобы пріобрсти всю ту силу, которую они хотли бы ему придать и которая в дйствительности может явиться только слдствіем полнаго развитія идей.

Мы хотим, говорят они нам, чтобы когда кто-нибудь из товарищей общает нам свое содйствіе в каком-нибудь дл, мы могли на него разсчитывать, и чтобы он не нарушил своего общанія, укрываясь за свободу, за независимость личности и т. д. Мы совершенно с этим согласны, но мы думаем вмст с тм, что дло пропагандиста показать людям, что они должны брать на себя обязательство только тогда, когда уврены, что выполнят его, и что, раз уже они дали общаніе, простая честность заставляет исполнить его. Конечно, при этом приходится бороться с тм самым деморализующим направленіем, о котором мы говорили выше, но опять таки доказать преимущества солидарности и полнаго доврія между товарищами может только пропаганда. Какая польза от того, что от человка заране потребуют взять на себя то или иное обязательство? Допустим даже, что мы напишем огромными буквами в заране выработанных программах, что люди должны исполнять то, что они общали; что же нам из этого, у нас нт в руках никакой силы, чтобы принудить тх, кто захочет нарушить свое общаніе, к исполненію его?

Будем меньше руководствоваться нашим нетерпніем и больше – голосом разсудка, и мы увидим, что метафизика не всегда бывает на той сторон, гд ее ищут.

Глава XIX.

Безполезность реформ.

Разбирая вопрос о том, что заставляет нас быть революціонерами, мы уже видли, что сам современный строй порождает и нищету и недовольство и, таким образом, неизбжно ведет к революціонному протесту; а раз уже мы, самой силой вещей, принуждены участвовать в этой революціи, то самое лучшее, что мы можем сдлать, это – начать к ней приготовляться. Есть и еще одно соображеніе, о котором мы упоминали лишь вскользь, но которое также очень важно; оно объясняет почему анархисты не борятся за осуществленіе нкоторых реформ, которыя многіе представляют рабочим как лкарство от всх зол, или как средство достигнуть освобожденія мало-по-малу и мирным путем.

Мы убждены в том, что при существующем капиталистическом стро, при дленіи общества на два класса, из которых один живет на счет другого, всякое улучшеніе в положеніи класса эксплуатируемаго будет, вмст с тм, ослабленіем привиллегій класса эксплуататоров. Поэтому одно из двух: или данная реформа есть ничто иное как мираж, как приманка, выдуманная для того, чтобы усыпить рабочих и, заставить их потратить вс свои силы на пріобртеніе мыльных пузырей, которые тотчас же лопнут, как только их захотят взять в руки, или же эта реформа дйствительно может измнить положеніе дл. В послднем случа привиллегированный класс, стоящій у власти, сдлает все возможное, чтобы помшать ея осуществленію, или обратить ее в свою пользу, и тогда рабочим придется опять-таки прибгнуть к решительному средству, к сил.

Мы не думаем заниматься разбором всх планов реформ, всх избирательных фантазій, изобртаемых ищущими новинок политиками или жаждущими избранія кандидатами: для этого нам потребовались бы цлые томы. Но мы надемся, что читатель уже убдился в том, что источник существующей бедности лежит в плохом экономическом стро, и что он легко поймет, почему мы оставляем в сторон вс реформы, относящіяся к чисто-политическим перемнам. Что касается реформ экономических, то таких, которыя стоило бы разбирать, очень немного и их легко перечислить: это – подоходный налог, сокращеніе рабочаго дня и установленіе минимума заработной платы, увеличеніе налогов на наслдства и уничтоженіе права наслдства для наслдников не по прямой линіи. Прибавим к этому еще и устройство рабочих синдикатов и превращеніе их в потребительныя товарищества, и мы получим весь реформаторскій багаж тх, кто хочет преобразовать общество путем постепенной эволюціи. По количеству это немного; посмотрим, каково качество.

Во-первых, подоходный налог. Его уже давно проповдуют как лкарство от всх зол, но понемногу он начинает терять свое прежнее обаяніе. Это – одна из тх реформ, которыми различнаго рода политиканы успшне всего прельщали рабочих и которыя пользовались наибольшей популярностью: в самом дл эта реформа, казалось, должна была возложить заботу о государственных издержках на богатых и возстановить нкоторое равновсіе в обществ, заставив каждаго члена его участвовать в расходах сообразно количеству тх услуг, которыя общество ему оказывает.

Но стоит только внимательне присмотрться к общественному механизму и поискать, в чем состоят дйствительные источники богатства, чтобы увидать, что эта реформа не может измнить ничего, что она – ничто иное, как грубая ловушка для рабочих, с цлью подать им ложную надежду на неосуществимыя улучшенія и помшать искать боле дйствительных средств к освобожденію.

Есть, правда, среди буржуазіи люди, которые, при одном намек на подоходный налог, пугаются и уже представляют себя «ограбленными» в пользу «черни»; людей, которые дрожат и прячутся при малйшей тревог, что не мшает им кричать точно их ржут, как только кто-нибудь сдлает вид, что хочет тронуть их привиллегіи, не мало среди буржуазіи. Возможно также, что в числ тх, кто защищает эту реформу, есть и люди искренніе, дйствительно врящіе в ея полезность. Во всяком случа, как крики ужаса одних, так и наивная вра других, ведут к тому, что обманутые рабочіе принимают эту игру за серьезное дло и перестают слушать тх, кто доказывает, что им нечего ждать от эксплуататоров и что дйствительно освобожденіе наступит для них только тогда, когда эти эксплуататоры исчезнут.

В старыя времена, когда существовала десятина, рабочій народ знал, сколько именно он платит своим господам и угнетателям: столько-то шло помщику, столько-то попу, столько-то тому, столько-то другому. В конц-концов, он замтил, что для него самого остается при такой систем слишком мало, и устроил революцію. Власть перешла в руки буржуазіи, а так как народ боролся за уничтоженіе десятины, то возстановить ее было бы слишком неосторожно. И вот, буржуазія изобрла прямые и косвенные налоги. Та же десятина продолжала взиматься по-прежнему, но только деньги государству платили прежде всего капиталисты, торговцы и различнаго рода посредники, которые уже затм с избытком вознаграждали себя на счет карманов производителей и потребителей. А так как послдніе не имют дла непосредственно с казной, то они и не могут дать себ точнаго отчета в том, сколько именно они платят; все идет таким образом, к лучшему в лучшем из буржуазных міров.

Во Франціи, говорят нам, на каждаго человка приходится от 130 до 140 франков податей в год; вдь это – сумма настолько незначительна, что не стоит отказывать себ в удовольствіи имть за такую дешевую плату, почти даром, правительство, которое берет на себя заботу о вашем благополучіи! Это, конечно, даром, но дло в том, что, рабочій не замчает, что, так как только он производит, то только он и платит: он вносит не только ту сумму, которая приходится на его долю, но и то, что приходится на долю разных паразитов, живущих продуктами его труда.

Сколько бы софизмов не пускали в ход буржуазные экономисты ради оправданія существованія капиталистов, во всяком случа несомннно одно: капитал сам умножаться не может, а может быть только продуктом труда; но так как капиталисты сами не работают, то их капитал должен быть результатом труда других. Вся торговля между отдльными личностями и между народами, весь обмн, вс международныя сношенія – все это существует благодаря труду, а барыш, получаемый различными посредниками, есть ничто иное, как та же десятина, взимаемая владтелями капитала с труда производителей.

Если мы получаем от земли различные продукты: хлб, овощи, плоды, служащіе нам в пищу, лен и коноплю, которые мы употребляем на одежду, то разв мы обязаны этим вложенному в землю капиталу? Разв благодаря ему существуют пастбища для нашего скота? Разв одной силы капитала было бы достаточно для полученія из копей металлов, нужных нам в разных отраслях нашей промышленности, для машин и для всевозможных инструментов? Разв капитал обрабатывает сырой матеріал и превращает его в предметы потребленія? Никто не ршится этого утверждать, и даже сама буржуазная политическая экономія, все сводящая к капиталу, не идет так далеко: она старается только доказать, что раз капитал необходим для всякаго промышленнаго предпріятія, он имет право на долю – и притом самую большую – в получаемой прибыли, в вознагражденіе за тот риск, которому он якобы подвергается.

Чтобы показать безполезность капитала, прибгнем к извстной и много раз уже служившей гипотез: представим себ, что вс виды денег – золотыя и серебряныя монеты, банковые билеты, векселя, чеки и другія цнныя бумаги – исчезли; что же, неужели производство от этого пріостановится? Неужели крестьянин перестанет обрабатывать землю, углекоп – работать в копях, фабричный рабочій – производить различные предметы потребленія? Неужели рабочіе не найдут средства устроить обмн продуктов и продолжать жить и производить, несмотря на устраненіе денег? Отвт на эти вопросы может быть только один, и он ясно показывает нам, что капитал служит лишь маской, скрывающей безполезность общественных паразитов и позволяющей им взимать за свое посредничество дань с рабочаго класса. Поэтому, к каким бы средствам государство не прибгло для обложенія налогами доходов с капитала, эти налоги в конц концов все равно падут на производителей, потому что и сами доходы зависят исключительно от труда этих послдних.

Чм больше будет этот налог, тм большею тяжестью он ляжет на рабочих, а разнаго рода посредники еще увеличат ее. И, в конц концов, благодаря недостаткам, присущим нашему общественному строю, хваленая реформа обратится в новое орудіе эксплуатаціи и грабежа.

Посл подоходного налога, уже пережившаго время наибольшей своей популярности, самой излюбленной реформой является в настоящее время сокращеніе рабочаго дня с установленіем минимальной заработной платы.

Установить – в пользу рабочих – извстныя опредленныя отношенія между трудом и капиталом, добиться того, чтобы работать не двнадцать часов в день, а восемь – кажется, с перваго взгляда громадным шагом вперед; нт поэтому ничего удивительнаго, если многіе увлекаются этим паліативом и употребляют на достиженіе его вс свои силы, в полной увренности, что работают для освобожденія рабочаго класса. Но мы уже видли, когда нам пришлось говорить о государственной власти, что у этой власти есть только одна задача: это – поддержаніе существующаго порядка вещей. Поэтому, требовать, чтобы государство вмшивалось в отношенія между трудом и капиталом, значит идти наперекор всякой логик: это вмшательство может оказаться выгодным только для тх, чьи интересы государство призвано защищать. Мы уже видли на пример подоходнаго налога, что роль капиталиста – существовать на счет настоящаго производителя; поэтому, совтовать рабочим просить у буржуазіи ограничить свои доходы, когда она только и старается о том, чтобы их как-нибудь увеличить, – значит не больше не меньше, как жестоко смяться над ними. Даже для политических измненій, гораздо мене важных, чем это, и то потребовались цлыя революціи.

Если рабочій день будет уменьшен до восьми часов, говорят нам защитники реформы, это уменьшит безработицу, происходящую от перепроизводства, и даст возможность рабочим поднять впослдствіи заработную плату. С перваго взгляда, это разсужденіе кажется вполн правильным, но для всякаго, кто попытается дать себ отчет в явленіях, связанных с современным строем нашего так называемаго общества, скоро станет ясна ошибочность его.

Мы уже видли выше, что излишек товаров в торговых складах происходит не от слишком больших размров производства, а от того, что большинство производителей живет в нужд и не может потреблять столько, сколько ему нужно. Самый правильный путь для рабочаго, чтобы обезпечить себ работу, это – захватить в свои руки вс т продукты, которых его лишают и употребить их на удовлетвореніе своих потребностей. На этой сторон вопроса мы поэтому останавливаться не будем; мы хотим только показать, что эта реформа не может принести рабочим и никакой денежной выгоды.

Когда капиталист вкладывает свои капиталы в какое-нибудь промышленное предпріятіе, он имет в виду, что это предпріятіе будет приносить ему доход. При настоящих условіях, напримр, он считает, что для полученія извстнаго барыша ему нужно десять, одиннадцать или двнадцать часов труда его рабочих. Если вы уменьшите продолжительность рабочаго дня, эти разсчеты нарушатся, и барыш предпринимателя падет, а так как капитал непремнно должен приносить ему извстный опредленный процент и весь труд капиталиста именно в том и состоит, чтобы найти путь к этому, покупая как можно дешевле и продавая как можно дороже (т. е. обкрадывая как можно лучше всх тх, с км он входит в сношенія), то он примется искать новаго способа наживы, с цлью вознаградить себя за понесенный убыток.

Ему представятся для этого три пути: или повысить цну продуктов, или уменьшить плату рабочим, или, наконец, заставить этих послдних производить в восемь часов то, что они раньше производили в двнадцать.

Против второго из этих способов сторонники реформы оберегаются тм, что требуют одновременнаго установленія минимальной заработной платы. Что касается перваго, то вряд-ли предприниматели будут разсчитывать на повышеніе цн продуктов, потому что им помшает в этом конкурренція; но во всяком случа, если бы дороговизна жизни возросла по мр увеличенія заработной платы, то это послужило бы доказательством того, что всю тяжесть реформы опять-таки придется нести рабочему. Если он будет получать за восемь часов работы то же, что получает теперь, то его положеніе окажется худшим, потому что повышеніе цн сдлает для него этот заработок сравнительно меньшим.

На примр сверной и южной Америки мы видим, что повсюду, гд рабочему удалось добиться высокой заработной платы, одновременно с этим увеличилась дороговизна жизни: если рабочему случается получать в день двадцать франков, то это значит, что для того, чтобы жить так, как может жить человк, имющій хорошій заработок, ему нужно было бы двадцать пять; этот заработок всегда, таким образом, остается ниже средняго необходимаго уровня.

Но в наш вк пара и электричества, конкурренція требует от производства быстроты и дешевизны; поэтому для вознагражденія своих убытков эксплуататоры не будут особенно разсчитывать на вздорожаніе продуктов. Самым удобным средством охранить свои барыши явится для них третье, т. е. они постараются заставить рабочих производить в восемь часов то, что они производили в двнадцать.

Рабочему придется работать быстре, а благодаря этому то загроможденіе рынка товарами и та безработица, которых хотли избгнуть, останутся прежними: размры производства не измнятся, а возможности потреблять будет у рабочаго не больше, чм теперь.

Но этой безуспшностью реформы дло не ограничится: уменьшеніе рабочаго дня поведет за собою, прежде всего, введеніе боле совершенных машин и замну живого рабочаго рабочим желзным. В благоустроенном обществ это было бы шагом вперед, но в нашем – оказывается только лишней причиной бдности. Кром того, при боле скорой работ, рабочему придется усилить быстроту своих движеній, больше сосредоточиваться на своей работ, а это напряженіе сил всего организма будет для него еще боле вредным, чм продолжительность труда. Правда, он будет работать меньшее число часов, но он будет тратить в это гораздо боле короткое время больше сил, а потому будет утомляться сильне и скоре.

 

Если мы обратимся к примру Англіи, на которую нам указывают сторонники реформы и гд рабочій день сведен к 9-ти часам, то мы увидим, что это «улучшеніе» является, в дйствительности скоре «ухудшеніем» для рабочих. В подтвержденіе сошлемся на того самаго Маркса, котораго иниціаторы реформы считают своим оракулом.

В первом том «Капитала» мы находим слдующую выдержку из доклада одного фабричнаго инспектора (стр. 418 перваго русскаго изданія): «Так, напримр, относительно гончарнаго производства фирма Cochrane под названіем «Britain Pottery, Flasgow» говорит: «чтобы поддержать количество продуктов, мы усиленно вводим в употребленіе машины с неискуссными рабочими, мы ежедневно боле и боле убждаемся, что можем этим путем производить больше, нежели старым способом».... «Вліяніе фабричнаго закона выражается в том, что он понуждает к дальнйшему введенію машин».

А на стр. 370 мы находим слдующее:

«Поэтому, хотя инспекторы фабрик без устали, имя на это полное право, восхваляли благопріятные результаты фабричных законов 1848–1850 гг., однако они сознаются, что сокращеніе рабочаго дня вызвало усиленіе напряженія труда, разрушающее здоровье, а слдовательно и самую рабочую силу. «Кажется, в большей части хлопчатобумажных, шерстяных и шелковых фабрик изнуреніе, вслдствіе возбужденнаго состоянія, – необходимаго для работ при машинах, движеніе которых в послдніе годы так необыкновенно ускорилось, – составляет одну из причин сильно-увеличивающейся смертности от болзней легких», как показал D-г. Greenhow в своем превосходном послднем отчет. Коль скоро капиталу прегражден законом путь удлиненія рабочаго дня, то не подлежит ни малйшему сомннію[9], что он будет стремиться наверстать это систематическим повышеніем степени интенсивности труда, и обратить каждое усовершенствованіе машины в средство сильнйшаго высасыванія рабочей силы. Но это стремленіе, дойдя до извстной степени, необходимо ведет за собою новое сокращеніе рабочих часов".

Итак, замна рабочаго машиной и большая опасность заболть для того, кто работает, вообще – уничтоженіе всякаго вліянія реформы и возвращеніе к исходной точк (даже оставляя в сторон происшедшія ухудшенія) – таковы выгоды этой благодтельной реформы. Результаты, кажется, достаточно ясные.

«Все это – правда», возразят нам, „но вдь развитіе машинизма все равно произойдет, даже если мы будем работать двнадцать часов. Уменьшеніе рабочаго дня все-таки вносит хотя бы временное улучшеніе, потому что дает нам возможность оставаться на фабрик не двнадцать часов, а всего восемь, а это – нравственная побда, которой мы пока и довольствуемся». Такое возраженіе показывает только, что наши противники обладают добрым сердцем и довольствуются малым; но мы, анархисты, – боле требовательны и находим, что нечего попусту терять время, гоняясь за преобразованіями, которыя ровно ничего не преобразуют. Стоит ли пропагандировать мру, которая хороша только пока не примнена на практик, а как только переходит в жизнь, так обращается против преслдуемой цли?

Машинизм, конечно, постепенно развивается, но в настоящее время это развитіе, благодаря господствующей рутин, совершается довольно медленно. Извстно, сколько сил приходится употребить на то, чтобы заставить принять какое-нибудь новое изобртеніе: эксплуататоры порывают с рутиной только тогда, когда им приходится сдлать это под угрозою раззоренія. Все это ускоряет ход событій и приближает ту соціальную революцію, которую мы предвидим. А так как она все равно неизбжна, то мы не хотим быть застигнутыми врасплох и стараемся приготовиться заране, чтобы в момент, когда она произойдет, воспользоваться ею соотвтственно нашим убжденіям. Мы стремимся внушить рабочим, что им нечего ждать от подобнаго рода дтских забав и что единственный путь к преобразованію общества, это – разрушеніе управляющих им учрежденій.

В самом дл, давящее нас эксплуататорское общество слишком хорошо организовано для того, чтобы вся его дятельность измнилась от маленькаго преобразованія в его механизм, от маленькаго улучшенія в его пріемах. Мы уже видли, что всякое улучшеніе, всякое новое усовершенствованіе тотчас же обращается во вред трудящемуся классу и становится новым орудіем эксплуатаціи в руках тх, кто захватил в свои руки все общественное богатство. Если вы хотите, чтобы прогресс был полезным для всх, если вы хотите дйствительнаго освобожденія рабочаго, вы должны начать с уничтоженія причины того зла, с которым вы боретесь.

Бдствія рабочих происходят от того, что они вынуждены производить на цлую армію паразитов, сумвших захватить в свою пользу львиную долю продуктов. Если вы относитесь к длу искренно, не теряйте же времени на согласованіе непримиримых интересов, не старайтесь об улучшеніи положенія, которое ничего хорошаго дать не может; уничтожьте лучше общественный паразитизм. А так как этого нельзя ожидать от людей, которые сами – ничто иное, как паразиты, и, вмст с тм, это не может быть длом никакого закона, то мы и говорим, что систему эксплуатаціи нельзя улучшить, а можно только уничтожить.

Кром этих двух реформ, существует еще одна, которой нкоторые, даже просвщенные умы, придают извстное значеніе: это – увеличеніе налога на наслдство по косвенной линіи.

Послдствія этого были бы совершенно т же, как при введеніи подоходнаго налога. Кром того, мра эта могла бы быть примнена только к поземельной собственности, во всем же остальном ее совершенно парализовало бы развитіе анонимных и акціонерных обществ – развитіе, которое тогда, несомннно, пошло бы еще быстре. Вмсто того, чтобы быть собственниками своих имній, усадеб, домов и лсов для охоты, богачи стали бы их нанимать, а отдача в наем организовывалась бы новыми анонимными обществами, на зло всм государственным мропріятіям.

Государство смогло бы контролировать таким образом лишь незначительное число наслдств, и закон сдлался бы совершенно безполезным. Кром того, благодаря масс всевозможных предварительных соглашеній между тми, кто оставляет наслдство, и тми, в чью пользу он хочет им распорядиться, послдніе всегда будут имть возможность получить наслдство и помимо прямого права наслдованія.

Чтобы помшать этому, пришлось бы создать сотни законов, которые стали бы вмшиваться во вс человческіе поступки и отношенія и мшать людям распоряжаться своим имуществом; но даже и при такой инквизиторской систем нельзя было бы быть увренным в том, что цль будет достигнута. Чтобы заставить общество примириться с такого рода мрами, пришлось бы прибгнуть к революціи или к государственному перевороту: А раз уже будет революція, то не лучше ли сдлать ее ради дйствительнаго шага вперед, чм ради введенія стснительных мр?

Но даже если мы допустим, что эти мры окажут извстное вліяніе на распредленіе собственности, то в чем же измнится положеніе рабочаго? Собственность еще раз перейдет из однх рук в другія, но она опять-таки не попадет в распоряженіе рабочих. Собственником сдлается государство и оно же будет заниматься эксплуатаціей, а мы уже видли выше (когда говорили о государственной власти), что ничего полезнаго для себя рабочій от него ожидать не может. Пока деньги будут лежать в основ всего общественнаго устройства, до тх пор им будут управлять люди, их имющіе. Будет ли государство само непосредственно эксплуатировать т имущества, которыя окажутся у него в руках, или оно отдаст их в аренду частным лицам, – операція эта все равно будет происходить в пользу тх, кто уже владет собственностью. Допустим даже, что ею воспользуется какой-нибудь вновь образовавшійся класс: это опять-таки будет в ущерб всм остальным.

Но чтобы допустить возможность осуществленія этой реформы, мы должны были прежде всего сдлать другое предложеніе, а именно, что буржуазія, возведшая в догмат неприкосновенность частной собственности и построившая на ея законности и на необходимости ея защиты все свое законодательство, – что эта самая буржуазія позволит нарушить порядок, который она сама считает незыблемым. Может ли кто-нибудь сказать, сколько времени понадобится на то, чтобы убдить буржуазію согласиться на мры, которыя она будет считать посягательством на ея «права»? А сколько еще времени уйдет, уже посл осуществленія этой реформы, на то, чтобы увидать, что она не внесла ровно никаких измненій? И не будет ли при этом потеряно столько же времени, сколько, говорят, нужно для осуществленія наших «утопій»?

Мы считаем безполезным заниматься здсь критикой производительных и потребительных товариществ: мы хотим освобожденія полнаго и всеобщаго и знаем, что освобожденіе отдльной личности невозможно без освобожденія всх; различныя мелкія попытки частичнаго освобожденія не имют, поэтому, для нас интереса. Кром того, концентрація капиталов и постоянное развитіе техники, требующее все боле и боле крупных затрат, длают безсильным и это орудіе улучшенія положенія отдльных мелких групп.

Есть и такіе реформаторы, которые думают внести свою лепту в дло освобожденія человчества, разрабатывая какую-нибудь одну область знанія; но под вліяніем борьбы с различнаго рода препятствіями они, в конц концов, доходят до того, что возводят свою мысль в какое-то магическое средство, обладающее всевозможными драгоцнными качествами и долженствующее излчить наш страждущій общественный организм от всх болзней. И сколько среди этих фанатиков искренних людей! Сколько среди этого хаоса идей встрчается идей цнных, которыя принесли бы человчеству огромную пользу, если бы их приложить в разумном обществ; но теперь, осуществляясь по одиночк и в обществ с уродливой организаціей, он могут только или привести к обратным результатам, или быть задушены в самом зародыш, не дождавшись даже своего примненія.

Среди этих убежденных сторонников одной какой-нибудь мысли мы укажем на одного, очень типичнаго и вполн подходящаго для тх выводов, которые мы хотим сдлать: это – Жорж Вилль, проповдник системы химическаго удобренія.

Мы не намрены входить здсь в подробныя объясненія этой системы. Достаточно будет сказать, что химическое изслдованіе растеній показало Виллю, что в них входит четырнадцать химических веществ и что эти вещества всегда одни и т же во всх растеніях и только мняются количественно, смотря по семействам. Изслдовав затм землю и воздух, он увидал, что растеніе может найти там десять из этих веществ и что, слдовательно, остается только доставить ему, в вид удобренія, четыре остальных, т. е. известь, дкій кали, фосфор и азот. На этом он строит цлый проэкт химическаго удобренія, примнительно к характеру обрабатываемой почвы и воздлываемаго растенія, и доказывает, на основаніи цифр, что при настоящем положеніи наших знаній мы могли бы получать, с меньшей, сравнительно с навозом, затратой удобренія, урожай вчетверо и впятеро большій с той же площади земли; вмст с тм мы могли бы разводить гораздо больше скота при меньшем количеств пастбищ и таким образом понизить цну на мясо. Но при этом он спшит заключить, что ключ к ршенію соціальнаго вопроса лежит именно в улучшеніи земледлія. «Изобиліе земледльческих продуктов будет выгодно для всх», говорит он, «собственники земли получат обильный урожай и смогут продавать свои продукты по низким цнам; рабочіе же будут покупать их за дешевую плату и смогут жить в довольств; они будут длать сбереженія, а затм, в свою очередь станут капиталистами». Все, одним словом, пойдет к лучшему в лучшем из возможных обществ.

Мы вполн уврены в искренности г. Вилля и, насколько наши слабыя познанія в этой области позволяют нам судить о его систем, она кажется нам вполн раціональной. Мы нисколько поэтому не отрицаем той пользы, которую принесло бы повсемстное приложеніе его системы в смысл улучшенія положенія рабочих, если бы только рабочим, вообще, что-нибудь могло пойти на пользу в современном обществ. Его цифры только подтверждают мысль анархистов, что при тх средствах, которыми располагает современная наука, можно было бы получать такое большое количество продуктов, что их даже не пришлось бы длить, а каждый смог бы брать из общаго достоянія сколько ему будет нужно, соотвтственно его потребностям или желаніям; при этом обществу не грозило бы никакой опасности голода, – вопреки предсказаніям нкоторых мрачно-настроенных пессимистов, которые думают, что только им одним свойственна добродтель умренности. Они готовы сдлать нам уступку и признаются, что сами, конечно, обошлись бы без всякой власти, но считают эту власть все-таки необходимой для подавленія тх дурных инстинктов, которыми проникнуто все остальное человчество.

В маленькой брошюрк, озаглавленной «Продукты земледлія» один из наших товарищей показал, на основаніи оффиціальных цифровых данных, что даже при настоящем, еще дтском, состояніи земледлія, общая сумма продуктов всего міра на много превышает цифру их потребленія. С другой стороны, Вилль доказывает, что при разумном пользованіи химическими веществами можно, не затрачивая лишняго труда, получать с земли в четыре или пять раз больше того, что она дает теперь. Разв это не блестящее подтвержденіе той мысли, которую мы всегда защищаем?

Но когда Вилль видит в своей систем разршеніе соціальнаго вопроса, когда он думает, что, благодаря изобилію продуктов, они станут настолько дешевыми, что рабочій сможет жить так, чтобы мало тратить и длать сбереженія, – он вполн ошибается. Если бы Вилль читал буржуазных экономистов, хотя бы того же Молинари, то он узнал бы, что «избыток продуктов на рынк» приводит к такому паденію цн на них, что их производство перестает быть выгодным для капиталистов и капиталы отливают от этой отрасли производства, пока не возстановится равновсіе и не вернется прежнее положеніе».

Если бы Вилль не был так поглощен своими учеными разсчетами, а сколько-нибудь отдавал себ отчет в функціонированіи общественнаго механизма, он увидал бы, что, несмотря на огромный избыток производства над потребленіем, в нашем современном обществ люди буквально умирают с голоду, что самые лучшіе теоретическіе разсчеты на практик приводят к результатам совершенно иным, чм от них ожидали. Природа, несомннно, может, при помощи человческаго ума и человческаго труда, доставить дешевые продукты в количеств, достаточном для прокормленія всего человчества; но, благодаря торговл и ажіотажу, собственники и капиталисты найдут всегда средство получить желательную сумму барыша: они уменьшат количество продуктов на рынк, чтобы имть возможность продавать их дороже, а в случа надобности – помшают их дальнйшему производству, чтобы создать фиктивно-высокія цны и удержать их на том уровн, который кажется им желательным по их жадности и по их привычк к роскошной и праздной жизни.

Возьмем, напримр, уголь – продукт совершенно готовый; который остается только извлечь из земли; залежей его так много, что он встрчаются на всем земном шар и могут удовлетворить неограниченное число потребителей. А между тм цна его стоит довольно высоко, так что далеко не вс могут пользоваться топливом в том количеств, какого требует температура; изобиліе продукта не длает его, слдовательно, боле доступным для рабочих.

А зависит это от того, что копи захвачены сильными предпринимательскими компаніями, которыя ограничивают производство и, кром того, скупают, ради уничтоженія конкурренціи, мелкія копи, принадлежащія другим владльцам, предпочитая совершенно не эксплуатировать их, чм завалить рынок товарами, потому что это понизило бы цны и уменьшило таким образом доходы.

То же самое происходит и с землею. Каждый день мы видим, как земля мелкаго собственника, разоряемаго ростовщиками, переходит в руки капиталиста: с каждым днем крупная собственность все разростается. Распространеніе земледльческих машин должно, кром того, привести к образованію земледльческих синдикатов, т.е., к образованію таких же анонимных обществ, какія господствуют в эксплуатаціи фабрик и копей.

Если можно будет получать от земли вчетверо или впятеро больше продуктов, чм теперь, то от этого произойдет только то, что площадь обрабатываемой земли сократится, а все остальное будет обращено в мста для охоты или в парки, служащіе только как предмет роскоши для наших эксплуататоров. Это начинается теперь во Франціи и давно уже сдлано англійскими лордами в Шотландіи и Ирландіи, гд населеніе вытсняется и уступает мсто оленям и лисицам, агонія которых должна служить развлеченіем для шикарной публики – такой же публики, как та, которая апплодировала лекціям Вилля и его филантропическим соображеніям.

 

Общество наше устроено так, что тот, кто владет капиталом, является господином всего міра. Движеніе продуктов в обществ происходит при помощи капитала, а потому от этого послдняго зависит все. Всякое усовершенствованіе, всякій шаг вперед, сдланный человческим трудом, промышленностью или наукою – все это обращается в пользу тх, кто и так уже владет всм; все это становится лишь новым орудіем эксплуатаціи, еще ухудшающим ужасное положеніе тх, кто ничм не владет.

Усовершенствованія в производств только длают рабочих все мене и мене нужными для капиталиста, усиливают конкурренцію между ними и заставляют их продавать свой труд за боле низкую плату. Вы мечтаете быть полезным для рабочих, а существующая общественная организація длает так, что вы только содйствуете их большей эксплуатаціи и еще больше скрпляете сковывающую их цпь.

Да, г. Вилль, ваша мечта прекрасна: содйствовать увеличенію числа продуктов, так, чтобы каждый мог быть сытым, сдлать так, чтобы рабочій мог скопить хоть нсколько грошей, чтобы оградить себя от всевозможных случайностей будущаго – это, конечно, еще не идеал, но нельзя и требовать большаго от человка, который по самому своему положенію огражден от всх физических и нравственных бдствій, грозящих обездоленной масс. Это, во всяком случа, очень хорошо, но увы! это останется мечтой до тх пор, пока вы не разрушите существующую систему эксплуатаціи, благодаря которой вс заманчивыя общанія превращаются в лживыя и обманчивыя иллюзіи. У капитализма в распоряженіи есть много сил, и если мы даже допустим, что изобиліе продуктов дйствительно понизит их цны до такой степени, что рабочій сможет сберегать часть своего заработка, то тогда явится другой фактор, о котором вы сами упомянули – рост населенія.

В настоящее время промышленный рынок завален товарами; вмст с тм, вслдствіе развитія машин, с каждым днем увеличивается число рабочих без работы. Чтобы найти работу, им остается только одно средство: взаимная конкурренція и пониженіе заработной платы. А так как механическій прогресс идет все быстре и быстре, и уже теперь один человк может производить все, что нужно для потребленія десятерых, то при удвоеніи населенія количество произведенных продуктов увеличится в двадцать раз; при этом то изобиліе, которое должно было послужить на пользу рабочих, послужит исключительно на увеличеніе барышей капиталиста, который будет платить своим рабочим тм меньшую плату, чм в большем числ они окажутся на рабочем рынк.

Вы говорите, что требованія рабочих до извстной степени законны – лишь бы только они не принимали насильственной формы; но подумали ли вы о том, что рабочіе борятся уже цлыя тысячелтія, что их никогда не удовлетворявшіяся требованія появились вмст с зарожденіем исторической жизни? Если они и выливаются в рзкую форму, то только потому, что им не дают никакого удовлетворенія. Неужели же рабочіе должны безконечно стоять на колнях перед своими эксплуататорами и благодарить их, когда они знают, что если им и удавалось чего-либо достигнуть, то они должны были предварительно сломить волю своих господ, и взять силой ту свободу, к которой стремились. Правящіе классы смотрят на нас, как на рабов и потому совершенно естественно, что они презрительно говорят: «Изложите вашу просьбу в вжливой форм и мы посмотрим, сможем ли мы ее исполнить»; но мы, которые видим в освобожденіи рабочих не уступку, а акт справедливости, скажем простo: «Мы требуем этого!» Если же каким-нибудь баричам этот тон не понравится, то как им будет угодно.

В давящем нас стро все тсно связано одно с другим и для достиженія желаемых результатов одних хороших намреній еще не достаточно; пока не уничтожен этот строй, никакое улучшеніе невозможно. Он существует исключительно с цлями эксплуатаціи и угнетенія, а мы не хотим улучшать ни того, ни другого: мы хотим совсм их уничтожить.

Это – естественный вывод, к которому неизбжно придет всякій, кто сумет подняться над узкой точкой зрнія и охватить вопрос в его цлом; он поймет, что революціи зависят не только от воли людей, но и от того, что существующія учрежденія преграждают путь прогрессу, и увидит, что он – явленіе необходимое и неизбжное.

Пусть вс, кто искренно хочет служить человчеству, усвоят себ раз навсегда ту мысль, что даже в интересах их собственных планов, они не должны враждебно относиться к Революціи, не должны противодйствовать ей. Только она одна может помочь им достигнуть цли, потому что только она может помшать общественным паразитам убить прогресс в самом зародыш, или обратить его в свою пользу.

Реформы, реформы! Когда же, наконец, люди поймут, что они употребляют на достиженіе их свои лучшія силы, никогда ничего не достигая, что пора уже им перестать бороться за эти утопіи – гораздо боле опасныя, чм мысль о полном освобожденіи, потому что единственный упрек, который можно сдлать послдней – упрек в неосуществимости – ни на чем не основывается, потому что такой попытки никогда еще не было сдлано, тогда как, чтобы убдиться в безполезности любой реформы, стоит только посмотрть на ея осуществленіе на практик.

Анархистов упрекают в том, что они служат помхой мирному освобожденію рабочих, что они отрицают всякія реформы. Но в этом заключается двойная ошибка: анархисты вовсе не противники реформ, они возстают вовсе не против них, а против тх ложных общаній, которыя возводят в цль то, что, в дйствительности, есть в лучшем случа лишь заплата на старой вещи, а то и простой обман.

Пусть т, кто врит в реформы, старается об их осуществленіи; мы не имем против этого ровно ничего, даже напротив: чм больше буржуазное общество их испробует, тм скоре рабочіе увидят, что он ни к чему не ведут. Но напротив чего мы возстаем, это когда их изображают каким-то всеисцляющим средством, когда рабочим говорят: «Ведите себя смирно, тихо и спокойно, а тогда мы посмотрим, что можно для вас сдлать!»

Тогда-то мы, понявшіе, что реформы безполезны и что эксплуататоры, вообще, занимают мсто, по праву им не принадлежащее, мы говорим рабочим: «Вас обольщают ложными надеждами; вс эти реформы – ничто иное, как обман. Кром того, вас хотят заставить просить их, как милостыни, тогда как вы имете право требовать гораздо большаго. Если вы хотите испробовать предлагаемыя вам средства, это – ваше дло; но знайте заране, что они нисколько не будут содйствовать вашему освобожденію. Поэтому, не оставайтесь долго в том заколдованном круг, в который вас хотят вовлечь, а организуйтесь для того, чтобы завладть всм, на что вы имете право. Пусть т, кто не может поспшить за общим движеніем, продолжают, если хотят, поддаваться обману; вы же знайте, что революція уже надвигается на вас с своей грозной силой, что ее порождает сам наш общественный строй и что она волей неволей вынудит вас взяться за оружіе, чтобы заставить признать ваше право на существованіе. А раз у вас окажется оружіе в руках, то не будьте же настолько глупы, чтобы удовольствоваться какими-нибудь реформами, которыя оставят нетронутым самый корень зла. Вот – то, что у вас отняли, вот – идеал, к которому вы должны стремиться; теперь уже ваше дло не останавливаться на пустяках и сумть нанести ршительный удар тому подгнившему и со всх сторон разрушающемуся зданію, которому еще ршаются давать названіе Общества! Не старайтесь подпирать его, или накладывать на него заплаты; наоборот, очистите мсто сразу, чтобы потом вам не было помх в построеніи новаго, лучшаго общества.

Глава XX.

Экспериментальный метод.

Когда противникам – добросовстным, конечно – анархических идей приходится признать вс недостатки нашего общественнаго строя и согласиться с нами, что этот строй нуждается в преобразованіях и что вс средства, предлагавшіяся для этого до сих пор, ни к чему не привели, они думают, что длают нам этим громадную уступку. Затм, они с полной искренностью начинают искать новых средств для достиженія той же цли, а иногда и доходят до признанія того, что анархическое общество – самый высокій идеал, который только можно поставить как цль человческой эволюціи.

Но здсь является затрудненіе: под вліяніем предразсудков, унаслдованных от предков и поддерживающихся воспитаніем, средою и инертностью характера, они спшат прибавить, что идеал этот неосуществим и навсегда останется в области умозрній.

«Как бы общество не было плохо», говорят они, «оно все-таки обезпечивает нам нкоторую безопасность, некоторую возможность прогресса, которую революція может у нас отнять. Постараемся лучше усовершенствовать то, что у нас есть; это – путь медленный, но врный».

Если им возразят на это, что есть люди, которые страдают и гибнут от этой якобы-безопасности, от этой якобы-цивилизаціи, то они легко согласятся, что буржуазная эксплуатація, дйствительно, возмутительна, что ею вполн оправдываются вс протесты эксплуатируемых; нкоторые даже признают, что революція неизбжна, но поспшат прибавить, что это очень печально, потому что она может потерпть пораженіе и отбросить нас далеко назад.

«Опредлить болзнь», говорят они, «конечно нетрудно, но другое дло вылчить ее. В соціологіи же затрудненіе еще гораздо значительне, потому что здсь это искусство находится еще в період дтства. Привести к каким-нибудь результатам здсь может только раціонально-приложенный опытный метод, а анархическія идеи не заключают в себ ничего научнаго: это – продукты чистаго умозрнія, вытекающіе из очень похвальных чувств, но нисколько не основывающіеся на опыт».

С перваго взгляда это разсужденіе кажется вполн логичным; оно даже оказывается совершенно врным в том случа, когда данную болзнь знают только по ея вншним признакам, а самыя причины ея остаются неизвстными. Но когда источник болзни открыт, то способ лченія ея указать уже не трудно. Если до сих пор медицина колебалась и переходила наугад от одного средства к другому, то это зависло от того, что, хотя дйствіе даннаго лкарства на данное явленіе организма и было извстно, но так как одно и то же патологическое явленіе может происходить от различных причин, то лченіе, полезное в одном случа, могло оказываться безполезным или вредным в другом. Вот почему медицина была до нашего времени скоре эмпирическим искусством, чм наукою. В общественной терапевтик, гд существовали такіе же проблы и такое же незнаніе, люди точно также длали ряд никогда неудававшихся революцій, пытались вводить реформы, никогда не приводившія ни к каким результатам, переходили от одной системы к другой – и все-таки не могли помшать ни росту бдности, ни эксплуатаціи народных масс.

Люди хотли уничтожить послдствія, нисколько не задаваясь вопросом о причинах и не затрагивая их; мнялся только правительственный ярлык, производилась нкоторая очистка в состав должностных лиц; когда же оказывалось, что то зло, на которое жаловались раньше и от котораго надялись избавиться, снова всплывало, посл ничтожнаго перерыва, и продолжало существовать попрежнему, как будто бы никаких измненій не произошло, то вс начинали удивляться.

Современная медицина поняла, что лучшее средство бороться с болзнями, это – предупреждать их, уничтожая, при помощи разумной гигіены, т причины, которыя их вызывают. Анархисты хотят примнить ту же точку зрнія и к общественной гигіен. Они поставили вопрос о причинах болзней, от которых страдает современное общество, нашли их источники и, отказавшись от мысли о всеобщих панацеях, которыя они предоставляют политическим шарлатанам, говорят людям, на основаніи сравнительнаго изученія различных существующих систем и реформ:

«Корень того зла, от котораго вы страдаете, лежит в дурной общественной организаціи; власть и капитал – вот двигатели той машины, которая вас давит. Вы можете сколько угодно мнять в ней колеса, преобразовывать и улучшать их; функція этой машины – раздавить вас, и вы будете непремнно раздавлены, если не уничтожите самую машину, с тми двигателями, которые доставляют ей всю ея силу, – властью и капиталом. Если вы не хотите терпть послдствій, уничтожьте самую причину».

Когда, посл долгих исканій, физіологи открывают источник такой болзни, которая прежде была извстна только в ея послдствіях, то может случиться, что все лечебное искусство окажется от этого перевернутым: больному будет предписываться то, что прежде запрещалось, и, наоборот, запрещаться то, что предписывалось; в политик это называется революціей. Иногда старые рутинеры называют новаторов сумасшедшими, оригиналами, и обвиняют их в том, что они подвергают опасности жизнь больного и не считаются с цлым рядом самых вроятнйших гипотез. И эта вражда будет преслдовать их до тх пор, дока достигнутые и много раз повторившіеся результаты не заставят, наконец, замолчать рутинеров, не врящих ни во что, кром формул, почерпнутых из прошлаго.

Врач, пробующій новый метод лченія, длает в маленьких размрах то, что анархисты хотят сдлать в больших, по отношенію к цлому обществу. Когда он оставляет торную дорогу рутины и пытается приложить новыя научныя данныя, то, если только он уврен в своих знаніях, в своей подготовк, в врности своих наблюденій, ему нечего заботиться о преслдующих его враждебных криках ретроградов.

То же можно сказать и в соціологіи. Виноваты ли анархисты, если наше общество устроено так, что люди не могут длать того, что хотят, не наталкиваясь на какой-нибудь запретительный закон, на какую-нибудь центральную власть, которая увряет, что знает лучше самих заинтересованных лиц что им нужно, которая хочет заставить их длать то, что, с ея точки зрнія, для них полезно и помшать тому, что кажется ей вредным? Общество устроено так, что, чтобы из него выйти, его прежде нужно разрушить; в таком случа, буржуазіи нечего жаловаться, когда, в своем стремленіи к свобод, люди хотят устранить стсняющія их учрежденія.

Пользованіе опытным методом предполагает переход от теоріи к практик; но даже при самых точных разсчетах в каждом опыт останется всегда извстная доля непредвидннаго, которую робкіе умы и изберут как предлог для отрицанія всякаго нововведенія. Неужели же мы должны осудить себя на застой ради удовольствія рутинеров.

Раз причина болзни извстна, пусть лучше нож оператора извлечет злокачественную опухоль и уничтожит ее в корн; хирургія каждый день подает нам примр смлаго удаленія членов или органов атрофированных, паразитных, зараженных гангреной, или вообще могущих стать причиной осложненій. Почему же мы должны колебаться в уничтоженіи того, что всми – за исключеніем тх, кому существующій порядок выгоден – признано дурным и вредным?

Мы знаем, что на это нам возразят, что с обществом нельзя обращаться как с отдльной личностью, что послдняя может погибнуть незамтно, тогда как общественный переворот может повести к погибели или к шагу назад для всего человчества. Затм, мы услышим опять о преимуществах медленнаго, постепеннаго дйствія посредством проведенія ряда реформ. И это называется опытным методом!

Что бы не говорили наши противники, но эмпириками являются именно они, и их опыт, которым они пользуются уже цлыя столтія – вс их частичныя преобразованія и починки – показывает нам только, что единственныя полезныя реформы, это – т, которыя разрушают самыя учрежденія, лежащія в основ общественнаго строя. Но разрушеніе учрежденій, это – революція, потому что буржуазія, имющая в своих руках власть, будет, пока эта власть у нея, защищать свое существованіе и поддерживающій его порядок вещей. Если только она замтит, что всеобщее избирательное право стремится отнять у нея власть, она тотчас же постарается удержать напор народных волн и пустит в ход и чиновничество, и суд, и полицію, и войско. Она позволит только т реформы, которыя не затрогивают учрежденій, служащих опорой для ея привиллегій, допустит к употребленію только т лкарства, которыя стремятся лишь облегчить болзнь, а не уничтожить ея причины. Мы сталкиваемся с этими реформами с тх самых пор, как существует всеобщее избирательное право, потому что он постоянно являются в избирательных программах политических партій. Реформы эти таковы, что до тх пор, пока он не вышли из области проэктов, он общают погрузить рабочаго в океан блаженства; но стоит только им перейти в жизнь, как он в лучшем случа оказываются не приводящими ни к каким замтным результатам, а иногда и прямо становятся лишним орудіем порабощенія и эксплуатаціи в руках правящих классов.

 

Дло в том, что современное общество устроено так, что все, что в нем длается прекраснаго и полезнаго, попадает, в конц концов, в руки обладателей капитала. Какое-нибудь новое изобртеніе служит только тому, кто имет средства его эксплуатировать; какое-нибудь усовершенствованіе, благодаря которому можно производить предметы быстре и экономне, окажется выгодным только для капиталиста, который уменьшит вслдствіе этого число рабочих. Часть этих рабочих окажется выброшенной на улицу и увеличит собою армію умирающих с голоду безработных; другая же будет попрежнему истомляться на той же долгой работ, а ея заработок даже упадет вслдствіе конкурренціи тх, которые окажутся выброшенными за борт.

Вот что нам показывает опыт, вот что нам дали вс испробованныя реформы и вот т неотразимые аргументы, которые мы выставляем против всх подобных проэктов. Мы можем поэтому с полным правом возвратить упрек в эмпиризм тм, кто говорит, что анархическія идеи не основываются на опытных данных.

Самое главное возраженіе против анархистов всегда ставилось, впрочем, в такой форм: «Конечно, ваши теоріи прекрасны, но он неосуществимы». Но это – не аргумент. Почему же он неосуществимы? спросим мы, а на это нам, вмсто всяких доводов, отвтят выраженіем ряда опасеній. «В виду недостатков человческой природы» скажут нам, «можно опасаться, что люди захотят злоупотребить предоставленной им свободой и перестанут работать»; или: «раз не будет регулирующей власти, может случиться, что боле сильные станут эксплуатировать боле слабых» и т. д.

Анархисты доказывают, что вс эти опасенія напрасны; они говорят, что злая воля личностей и недостатки их характера развиваются и поощряются именно современной общественной организаціей, которая вооружает людей друг против друга, заставляя вести их борьбу за возможность достать себ пропитаніе, которое общество доставляет им по большей части очень скупо.

Кром того они говорят – и доказывают, – что всякая общественная организація, основанная на власти, должна неизбжно повести к вредным послдствіям, потому что власть будет находиться в руках людей, которым свойственны т же недостатки, как и всм остальным, а раз люди не умют управлять сами собою, то они еще меньше сумют управлять другими.

Остается еще послднее возраженіе, это – что анархизм до сих пор не доказал своей осуществимости и должен навсегда остаться в области заоблачных мечтаній, потому что он не может осуществиться без насильственнаго переворота, а послдній совершенно нежелателен. Но это возраженіе не выдерживает критики.

Неужели же, только потому, что наши предшественники позволяли себя эксплуатировать, мы должны тоже терпть эксплуатацію? Неужели, если они позволили поработить себя государству, то и мы должны нести иго власти? Нт, мы вовсе не хотим отказываться от своего идеала свободы и справедливости, или ждать с его осуществленіем, пока не будет больше трусливых рутинеров, – ради того только, что этот идеал получил свое ясное выраженіе только теперь, а раньше был не больше, как смутным и неопредленным стремленіем.

Вы признаете сами, что наш идеал прекрасен; вы соглашаетесь и с тм, что для его осуществленія нужно только, чтобы люди дйствительно захотли этого и выучились поступать соотвтственно. Этого с нас пока довольно. Пусть только вс т, которые стремятся к этому идеалу, распространяют свои идеи, организуются в группы, держатся сплоченно между собою, а затм, когда у них будет достаточно сил, чтобы избавиться от стсняющих их учрежденій, пусть устроят свою жизнь сообразно своим влеченіям и симпатіям.

Мы хотим быть свободными, и нам нт никакого дла до трусливых рабов, которые боятся потерять свои оковы и продолжают жаться к своим господам; нам нечего обращать вниманія на их жалобы, тм боле, что они перейдут на нашу сторону, как только побда окажется за нами. Мы хотим быть свободными и пусть т, кто еще нуждается в господах, устраиваются как хотят; да, впрочем, они обыкновенно провозглашают необходимость власти только для других.

Эмпирики именно т, которые хотят уничтожить послдствія, не дотрогиваясь до причин, которые предлагают нам успокаивающія средства, когда нам нужен нож хирурга, которые хотят усыпить больного, в надежд, что его излчит сама природа, между тм как небольшая операція врно и быстро избавила бы его от болзни.

Удивительно, как часто люди успокаиваются словами и какой вс вдруг принимают разнаго рода софизмы, когда рчь идет о сохраненіи рутины, о борьб с нововведеніями. Нужно двигаться вперед потихоньку и ощупью, – говорят нам, и при этом совершенно забывают, что подобнаго рода несмлыя попытки длятся (даже если взять одн только латинскія расы) уже около трех или четырех тысяч лт, что за все это время эксплуатируемые не переставали ждать исполненія все тх же общаній, не переставали страстно бороться за все т же желанныя реформы – и ничего до сих пор не измнилось в их положеніи. Мы страдаем все от тх же болзней, а нам предлагают, под предлогом раціональнаго образа дйствій, прибгнуть для их излченія все к тм же припаркам.

Человческій ум развился, область науки расширилась, промышленность сдлала необычайные успхи, радости жизни стали утонченне и многочисленне, но кто воспользовался всм этим прогрессом? Все то же владющее богатством и праздное меньшинство. А кто умирает с голоду, производя все и не пользуясь ничм? Все та же обездоленная масса.

С тх пор, как в человчеств создались первыя общества, эксплуатируемые не переставали заявлять о своих жалобах и требованіях, не переставали бороться без устали, чтобы получить нкоторыя уступки, чтобы хоть немного облегчить свое положеніе; они то падали ниц, как рабы, то поднимали голову, как свободные и гордые люди, то просили как нищіе, то брали силою; послднее происходило тогда, когда бдность и гнет доходили до высшей точки и принуждали их к возстанію, когда они предпочитали смерть своему настоящему положенію.

И однако их положеніе не мняется. Часто случалось, что эксплуататорам приходилось уступать им мста в законодательных собраніях, соглашаться на нкоторыя из требуемых реформ, или самим смягчать до извстной степени свой экономическій и политический гнет. Но меньше ли становилось от этого угнетеніе управляемой ими массы? меньше ли эксплуатировался народ? ослабвала ли бдность? переставало ли богатство с каждым днем все больше сосредоточиваться в руках все меньшаго числа привиллегированных?

Предлагать посл этого бднякам, чтобы они продолжали попрежнему идти эмпирическим путем и ограничивались требованіем поверхностных реформ (потому что т, которыя могут искоренить зло, считаются нежелательными, как могущія довести к революціи) – значит предлагать рабочей масс позволить эксплуатировать себя еще неопредленно-долгое время, потому что опыт прошлаго показывает нам, что пока не будут измнены самыя основы общества, вс так-называемыя реформы послужат только в пользу обладателей капитала и власти.

Наши противники – по крайней мр, добросовстные – сами признают, что современный общественный порядок дурен, что положеніе рабочих в высшей степени печально, что роскошная и праздная жизнь буржуазіи основывается исключительно на их нужд и непосильном труд. Они соглашаются с нами, что такое положеніе не может продолжаться, что революція неизбжна и что сам современный порядок к ней ведет, потому что рано или поздно настанет момент, когда бдняк не захочет больше голодать и работать как вол. Но, в таком случа, раз уже столкновеніе неизбжно, зачм тратить силы на то, чтобы стараться его предотвратить? Зачм внушать людям надежду на мирный исход, когда мы отлично знаем, что он невозможен?

Это значило бы только играть в руку эксплуататорам, которые стараются усыпить эксплуатируемую массу, чтобы еще лучше поработить ее и еще прочне установить свое господство. Вот еще одно из послдствій недостатков нашего современнаго строя: тот, кто не становится ршительно на сторону эксплуатируемых и не принимает всх их требованій, оказывается силою вещей на сторон эксплуататоров. Вс его добрыя намренія, вс т добрыя чувства, которыя заставляют его желать уменьшенія наших бдствій, превращаются в наркотическія средства, смягчающія острую боль и отдающія бдняков связанными по рукам и по ногам в руки эксплуататоров.

Раз уже борьба неизбжна, не лучше ли приготовиться к ней заране, не лучше ли постараться внушить людям наш идеал будущаго, который наши противники сами считают хорошим и только вслдствіе рутины не могут признать осуществимым? Не лучше ли сдлать так, чтобы в момент революціи люди сумли воспользоваться результатами борьбы, которую им придется вести? Пусть они знают тогда, какія учрежденія вредны и должны быть разрушены, пусть не дадут эксплуататорам еще лишній раз обмануть себя.

Не будет ли это раціональне и научне, чм терять время на сожалніе о том, чему помшать мы не можем, и на попытки сохраненія того, что мы сами считаем дурным, но только боимся потерять из страха худшаго?

Логично ли, в самом дл, стараться отложить на неопредленное время осуществленіе новых идей потому только, что он нигд еще не были приложены на практик и неизвстно, что могут дать? Так разсуждать можно только из страха новизны и нежеланія отказаться от привычных понятій; только исходя из этого можно проповдовать, что лучше удовольствоваться тм, что имешь, или пытаться улучшить его, чм рисковать попасть в положеніе еще худшее.

Мы можем считать вполн доказанным, что современное общество улучшится только тогда, когда будут преобразованы самыя основы его; отвергать же какую-нибудь идею только потому, что она не доказала своей пригодности на практик, значит разсуждать совершенно противо-научным образом и осуждать человчество на полный застой. Новыя идеи всегда оказывались в большем или меньшем противорчіи с идеями, господствовавшими в большинств, и всякій раз, когда длалось какое-нибудь новое открытіе, чтобы убдиться в его истинности, его приходилось проврять на опыте. Если бы такой опыт уже был когда-нибудь сдлан в прошлом, это значило бы, что данная идея не нова и что, прежде чм добиться этого опыта, ей пришлось уже пережить нкоторую борьбу. Она была бы уже тогда совершенно готова к осуществленію в практической жизни.

Возьмем, наконец, простое и много раз приводившееся, но, в сущности, совершенно врное сравненіе: когда у человка желтуха, то он не старается улучшить ее, а хочет совсм от нея избавиться. Мы гибнем от бдности и эксплуатаціи и стремимся освободиться от убивающаго нас ига, что же с нами еще может случиться худшаго?

Я знаю заране, что в отвт на это мы услышим старую псню об опасности, грозящей прогрессу, о погибели науки во всеобщем катаклизм, о том, что человческому уму грозит опасность пойти назад, раз только побда достанется народным массам, боле грубым и мене образованным, чм правящіе классы.

Ниже мы покажем, что эти опасенія напрасны; но допустим на минуту их справедливость. Какое значеніе могут они имть для тх, кто незаслуженно страдает и кому, наконец, страдать надоло? Какое дло до прогресса и всх чудес промышленности тм, кого судьба заставляет только быть орудіями их и никогда ими не пользоваться? Что такое наука и вс открытія человческаго ума, если они должны вчно служить только для большаго и большаго порабощенія и отупленія страдающей массы, которой общество отказывает в возможности развитія?

Попробуйте-ка сказать рабочим, что, хотя вы и от души жалете об их бдственном положеніи и всм сердцем сочувствуете их страданіям, но, так как внезапное освобожденіе их может привести к остановк хода прогресса, то они должны примириться с своим непосильным трудом и тяжелою жизнью; что это нужно ради того, чтобы ничтожная кучка ученых изслдователей, окруженная другим меньшинством паразитов, поглощающих для своей личной пользы продукты труда всх, могла свободно работать над разршеніем научных вопросов. Имйте смлость высказать ваше мнніе, скажите все это тм, кто умирает с голоду, чьи силы истощаются в изнурительном, каторжном труд – и вы увидите, как вас встртят.

Напрасно вы будете прибавлять, что их терпніе пойдет в пользу.... будущим поколніям, что эти послднія пожнут плоды самоотверженія предков.... тогда, когда будут, наконец, найдены и приложены полезныя реформы. Бдняки отвтят вам, что они отказались от христіанства именно потому, что оно общало им рай только посл смерти; вы же можете общать лучшее будущее только их потомкам. Они скажут вам, что им надоло работать и страдать для других, что они хотят пользоваться плодами своих трудов и страданій не в лиц будущих поколній, а теперь, – и они будут совершенно правы.

Если вы не хотите гибели прогресса и исчезновенія науки, не сопротивляйтесь требованіям обездоленных масс: вмсто того, чтобы стараться сохранить нездоровое и уже разрушающееся зданіе, помогите нам лучше очистить от него почву, чтобы, когда народная волна ударит в мшающія ей учрежденія, не раздражать ее понапрасну безсмысленным и несправедливым сопротивленіем. Вмсто того, чтобы становиться на сторону защитников прошлаго, пусть всякій человк, мыслящій и дйствительно стремящійся служить развитію человческаго ума, перейдет на сторону тх, которые не требуют ничего другого, кром возможности воспользоваться своей долей того счастья и свта, созданію котораго они сами содйствовали.

Представьте тх, кто совершенно несправедливо хочет захватить в свою пользу плоды общаго солидарнаго труда, их собственной участи; пусть представители прошлаго пытаются сколько угодно удержать свои привиллегіи, несправедливость которых все больше и больше обнаруживается с каждым шагом человческой эволюціи. Если вы таким образом и не предотвратите столкновенія (их упорство длает его неизбжным), то, по крайней мр, поможете спасти от гибели научныя завоеванія, потеря которых была бы, несомннно, огромным вредом для человчества. Но помните, что есть люди, которые страдают и умирают с голоду, которые не имют возможности развиваться ни физически, ни умственно, которых лишили всх тх благ, исчезновенія которых вы так боитесь; этим людям надоло быть обездоленными и они хотят, наконец, пользоваться этим общим достояніем. Помогите им завоевать эти блага: справедливость требует этого. Это – единственное средство их сохранить. Если же вы этого не сдлаете, то пеняйте на себя и свою трусость в случа, если побда народных масс поведет к каким бы то ни было катастрофам (если только, дйствительно, такая опасность существует).

Послднее возраженіе, которое нам длают, заключается в том, что, во всяком случа, в обществ замчается извстный прогресс, что общій уровень нравственнаго и умственнаго развитія рабочаго повышается, его положеніе становится лучше, его потребности возростают и получают возможность удовлетворенія, что даже самый закон подвергается преобразованіям, и законодательство все боле и боле приспособляется к требованіям общей пользы.

Посмотрим, насколько и в каких предлах вс эти положенія врны.

Несомннно, общій уровень развитія рабочаго повысился, его потребности возросли вмст с ростом возможности их удовлетворенія; теперь, напримр, рабочій[10] ст за обдом мясо и пьет вино, чего он не мог сдлать хотя бы только пятьдесят лт тому назад. Но нужно имть в виду и то, что одновременно возросла очень сильно и производительность его труда, так что, расходуя гораздо больше сил, он нуждается, для возстановленія их, и в гораздо большем числ питательных веществ.

Пятьдесят лт тому назад рабочій ходил по воскресеньям в блуз и питался овощами и сыром; иногда, в понедльник, ему случалось, гд-нибудь за городом, състь жаренаго кролика и выпить нсколько бутылок вина, и это считалось уже необыкновенным празднеством, о котором долго помнили и которое, конечно, не повторялось каждую недлю. Но за то он не был, в своей мастерской, прикован к быстро движущейся машин, за которой нужно непрерывно слдить. Работа была по большей части ручная и длалась не спша: рабочій производил, сколько мог. Хозяин был часто товарищем своих рабочих, был не прочь выпить вмст с ними и требовал усиленной работы только тогда, когда ему нужно было к сроку сдать спшный заказ, в остальное же время они производили сколько могли.

 

В наше время, рабочій – машина; своих эксплуататоров он по большей части даже не знает. В этом отношеніи, в смысл нравственных условій работы, он, слдовательно, проиграл.

Правда, его потребности увеличились и ему нужна теперь такая сравнительная роскошь, без которой он прежде мог обходиться, но это зависит, во-первых, как мы уже говорили, от увеличенія затраты его сил, а во-вторых – от большаго умственнаго развитія. В то время, как вншнія условія ставят его на боле низкій уровень сравнительно с его эксплуататорами, сам он становится сознательне и лучше умет оцнивать свое личное достоинство. Он знает теперь, что и эта сравнительная роскошь, и эти боле высокія потребности вполн законны, и что он сам пріобрл на них право собственными силами.

Да никто и не осмлится утверждать, что эти увеличившіеся расходы излишни для рабочаго; никто не ршится оспаривать его право на долю участія в пользованіи тми благами, созданію которых он содйствует. Только у экономистов старой школы может еще хватить глупости и нахальства упрекать рабочаго в непредусмотрительности и говорить ему о бережливости, когда он и так имет возможность удовлетворить только ничтожную долю своих потребностей.

Современному рабочему можно тм мене поставить в упрек развившіяся в нем новыя потребности, что он искупает их в наше время очень тяжелыми лишеніями и что то – очень относительное – благосостояніе, которым он, дйствительно, пользовался во время наиболе быстраго роста промышленности, теперь составляет в каждом ремесл удл лишь небольшого меньшинства привиллегированных рабочих. Большинство же принуждено жить на такую заработную плату, которая, если принять во вниманіе безработицу, оказывается нисколько не выше, чм пятьдесят лт тому назад.

Если потребности рабочих увеличились, скажем, вдвое, то за то производительность труда увеличилась в десять раз; повышеніе заработной платы и удешевленіе продуктов позволили им дать удовлетвореніе этим возросшим потребностям; однако, в конечном счет, больше всего воспользовались этим развитіем производства все-таки капиталисты. Новыя потребности рабочаго, нарождающіяся в наше время, уже не могут найти себ удовлетворенія, вслдствіе безработицы, и он оказывается в положеніи еще худшем, чм раньше, так как, помимо его матеріальной нужды, в нем живет кром того сознаніе, что эта нужда – незаслужена, так как он – единственный производитель всего, что потребляется, всего, что дает возможность наслаждаться жизнью.

Он видит, что магазины переполнены товарами, а самому ему приходится сидть без работы, и это происходит от того, что он и его семья принуждены лишать себя многаго и не могут потреблять столько, сколько им нужно. Он знает, что его нужда зависит именно от тх причин, которыя создают богатство его эксплуататоров. Если бы ему предоставили возможность пользоваться всми продуктами соотвтственно его потребностям и если бы его не принуждали переутомляться ради того, чтобы производить все больше и больше, товары не залеживались бы в складах и не было бы безработицы, во время которой ему и его семь приходится умирать с голоду.

Вот что неизбжно говорит себ всякій мыслящій рабочій, когда он наблюдает и обсуждает т явленія, с которыми ему приходится сталкиваться в жизни. Да, рабочій развился и понял цну прогресса – того прогресса, который тотчас же исчезает, как только он хочет им воспользоваться; поэтому его боле обострившіяся чувства заставляют его теперь страдать от таких причин, которых он прежде даже не замчал. А опыт, опять-таки, не только не подает ему надежды на улучшеніе,

но, наоборот, предвщает все большую нужду, все боле сильный и все боле унизительный гнет.

Нам остается еще разобрать вопрос о постепенном усовершенствованіи законов, якобы все боле приспособляющихся к интересам общей пользы и к ея охраненію. Но и здсь мы не находим ничего, кром пустой приманки: самые лучшіе законы, по самому существу своему, на практик совершенно отклоняются от своей первоначальной цли. Уголовный кодекс, как и прежде, падает всею своею тяжестью на бдняка, оставаясь снисходительным и уступчивым по отношенію к классу привиллегированному. Закон все также строг к тому, кто украдет у сосда кролика, но он все также оставляет безнаказанными банкиров, ворочающих милліонами – биржевых игроков, дльцов. «Соединеннаго Общества» или Панамы, разных участников операцій Март и Рейно, Масе и Берно; попрежнему мошенники, открывающіе розсыпи перца или залежи сахара, могут в полной безопасности дурачить доврчивых людей. Если иногда слдователь и оказывается вынужденным вмшаться в их дла и спросить у них кое-каких объясненій, то он не заставляет привести их к себ под конвоем двух полицейских, как это длается с анархистами, а сам смиренно является к ним, сознавая всю неумстность своего нескромнаго вмшательства и, конечно, не дает длу никакого хода. А потом он старается наверстать потерянное, строго осудив какого-нибудь бдняка, который за неимніем денег, пообдает гд-нибудь и не заплатит за обд.

Перед законом вс равны – это мы прекрасно знаем; но если какому-нибудь пьяному случится оказать хоть малйшее сопротивленіе грубо схватившим его полицейским или даже просто выразить свое недовольство, то его осудят за «оскорбленіе полиціи»; может быть, в участк его зврски изобьют и оставят на койк полумертвым, но и тогда он должен быть рад, если его при этом еще не осудят за «оскорбленіе дйствіем» тх же полицейских.

Вс т, кому случается бывать в суд, отлично знают, что когда человка судят за оскорбленіе полиціи или за сопротивленіе ей, то, как бы не было это обвиненіе ложно, адвокат всегда совтует подсудимому не отрицать его, а только просить снисходительности суда, потому что, если подсудимый осмливается противорчить заключеніям слдователя и свидтельству полицейских, суд всегда примняет к нему высшую мру наказанія.

Да, прекрасная вещь закон! Он, несомннно, справедлив в одном отношеніи: это – что если завтра власть перейдет в другія руки, то новые правители употребят его как оружіе против тх, кто пользуется им теперь.

Итак, к какой бы области мы не обратились, мы везд увидим, что вс наши стремленія подавляются современным общественным строем, что масса оказывается повсюду угнетенной ничтожным меньшинством, которое гораздо больше берет от общества, чм само дает ему.

Опасенія, которыя высказываются относительно возможности исчезновенія в будущей революціи нкоторых сторон современной жизни, касаются только таких областей, до которых масс нт и не должно быть ровно никакого дла. Что же касается положительных знаній, то они могут только выиграть от общественнаго переворота. Не будем же останавливаться перед напрасными страхами и примемся лучше с удвоенной силой за разрушеніе существующаго общества, которое держится еще только благодаря лжи и софизмам!

Глава XXI.

Что же будет посл?

«А что же будет посл?» спрашивают нас иногда наши противники, когда нам удастся, наконец, показать им недостатки нашего современнаго общественнаго строя и выяснить, что никакая реформа невозможна при его существованіи, что самыя лучшія из них неизбжно, в силу самых существующих учрежденій, обращаются против своей первоначальной цли и только ухудшают положеніе эксплуатируемых; что всякая реформа, способная дйствительно улучшить положеніе рабочаго, должна для этого измнить существующія учрежденія в самых их основах, а так как правящіе классы никогда на это не согласятся, то для ея осуществленія все равно придется прибгнуть к революціи.

Но эта революція пугает многих связанными с нею потрясеніями, а потому, вполн признав болзненное состояніе общества, они останавливаются перед этим средством к его измненію.

«Конечно», говорят они, «может быть вы и правы: общество, дйствительно, плохо устроено и должно измниться. Что касается революціи, то... пожалуй, я ничего не имю против нея... но что же будет дальше?»

«А дальше», отвчаем мы, «личностям будет предоставлена полная свобода и полная возможность удовлетворенія своих физических, умственных и нравственных потребностей. Раз власть и собственность будут уничтожены, раз общество будет основано уже не на борьб интересов, а, наоборот, на самой тсной солидарности, раз людям не придется дрожать за будущее и постоянно думать о том, чтобы скопить копйку на черный день, – они перестанут смотрть друг на друга как на врагов, каждую минуту готовых перегрызться из за куска хлба или возможности работать на какого-нибудь эксплуататора. Причины борьбы и вражды исчезнут, а вмст с тм в обществ воцарится согласіе.

Будет, конечно, существовать соревнованіе между различными группами – соревнованіе в достиженіи лучшаго, в достиженіи той или другой идеальной цли, которая будет все больше и больше расширяться по мр того, как стремленія личностей будут находить себ удовлетвореніе. Но это соревнованіе будет вполн мирным, потому что к нему не будет примшиваться никакого торгашескаго или правительственнаго интереса; т группы, которыя отстанут от других, всегда смогут воспользоваться плодами дятельности боле передовых.

В наше время существованіе бдности зависит от того, что торговые склады переполнены товарами, так что, пока они не найдут сбыта, очень многіе рабочіе остаются без работы и голодают; это одно уже ясно показывает нам всю ненормальность современнаго общественнаго строя.

В том обществ, к которому мы стремимся, будет происходить обратное; чм в большем изобиліи окажутся продукты, тм легче установится всеобщее согласіе, потому что людям не придется высчитывать размров своего потребленія; чм быстре научатся они производить, тм больше будет введено усовершенствованных машин, тм меньше будет количество труда, на долю каждаго, и тм скоре этот труд сдлается тм, чм он должен быть, т. е. необходимой гимнастикой для упражненія мускулов.

В разумно устроенном обществ труд должен перестать быть для человка тягостью и страданіем, каким он является, благодаря своей чрезмрности, в нашем эксплуататорском стро. Он должен сдлаться ничм иным, как одним из занятій в ряду всевозможных других развлеченій и работ – физических и умственных, – которыя люди будут выбирать себ сообразно своим склонностям и без которых они постепенно превратились бы в простые пищеварительные мшки, что не преминуло бы случиться с буржуазіей, если бы ей удалось упрочить свое господство, и. что уже случилось с одним видом муравьев, которые потеряли способность сами кормиться и умирают с голоду, если возл них не окажется рабов.

«Конечно», возражают наши противники, «все это очень хорошо и ваш идеал, несомннно, – высшій идеал, к какому только может стремиться человчество; но что вам ручается за то, что все пойдет так гладко, как вы думаете, что сильные не захотят угнетать слабых, что не найдется лнтяев, которые предпочтут жить на счет чужого труда? Если напор толпы не будет сдерживаться никакой плотиной, то кто знает, не окажется ли революція шагом назад, вмсто того, чтобы быть шагом вперед? А если она будет побждена, то не приведет ли это к застою в идеях на какіе-нибудь двадцать, тридцать, пятьдесят, а может быть и больше, лт?

«Если же вы побдите, то разв вы сможете помшать отдльным случаям мести? разве вы сможете всегда сдержать толпу? И с той, и с другой стороны тогда разгорятся дикія, животныя страсти, свойственныя человку, вернувшемуся к состоянію зверя».

Мы отвтим на это, что все окружающее неизбжно ведет нас к этой революціи; и все обостряющійся экономическій кризис, и все большая трудность жизни, и политическія затрудненія, все усиливающіяся и заставляющія терять голову людей держащих «бразды правленія». Мы придем к этому самой силой вещей, а потому единственное, что нам остается, это – быть готовыми к участію в событіях, чтобы по возможности повернуть их в пользу раздляемых нами идей.

Но страх перед неизвстностью так упорно сидит в людях, что, вполн согласившись с логичностью и правильностью наших выводов, наши противники все таки продолжают возражать: «Все это так, но все таки лучше было бы дйствовать с осторожностью. Прогресс совершается мало-по-малу и сильных потрясеній лучше избгать; может быть удастся и так вынудить у буржуазіи кое-какія уступки».

Если бы это говорили только люди упрямые, нечестно относящіеся к длу, сознательно не желающіе убдиться, то мы бы просто бросили всякій спор с ними. Но, к несчастью, между ними есть и люди в высшей степени добросовстные, но просто захваченные вліяніем среды, воспитанія и привычки видть повсюду дятельность власти, – люди, которые думают, что все погибло, как только эта власть исчезла с горизонта. Не находя никаких новых возраженій, они тогда невольно возвращаются к первому своему аргументу – что нельзя себ представить такого общества, гд не было бы ни законов, ни судей, ни полицейских и гд люди жили бы без всякой борьбы, мирно помогая друг другу.

Что сказать им в отвт? Они требуют доказательств того, что общество будет функціонировать именно так, как мы думаем; мы приводим им доказательства, почерпнутыя из логики фактов, из сравненія и разбора их, но что касается доказательств боле осязательных, то их может дать только опыт, а чтобы его продлать, нужно прежде разрушить существующее общество!

Нам остается тогда отвтить им слдующее:

Мы доказали вам, что современный строй вызывает бдность и голод, что он держит в невжеств цлый – и наиболе многочисленный – класс народа, что он мшает развиваться цлым поколніям, передавая им по наслдству всевозможные предразсудки и ложныя понятія.

Мы доказали, что вся современная общественная организація ведет только к эксплуатаціи массы в пользу привиллегированнаго меньшинства.

Мы доказали и то, что как недостатки общественнаго устройства, так и развитіе новых стремленій среди рабочих, неизбжно ведут нас к революціи. Что же мы можем прибавить еще? Если нам все равно придется сражаться, то будем же лучше сражаться за то, что кажется нам лучшим и справедливйшим.

Окажемся ли мы побдителями, или побжденными? Этого никто предсказать не может. Но если мы будем ждать с нашими требованіями до тх пор, когда будем уврены в побд, то наше освобожденіе может отдалиться на цлые вка. Да и не в наших силах управлять обстоятельствами: по большей части, наоборот, они увлекают нас за собою и единственное, что мы можем сдлать, это – постараться предвидть их, чтобы не быть застигнутыми врасплох. А раз борьба начнется, дло анархистов – приложить всю свою энергію для того, чтобы своим примром увлечь за собою массу.

Что в готовящейся революціи будут отдльные случаи мести, будут убійства, будут даже проявленія дикости – это очень вроятно и этого слдует ожидать; но можем ли мы эти случаи предотвратить?

Им не только никто не может помшать, но даже и не должен мшать. Если толпа пойдет дальше самих пропагандистов – что-ж! тм лучше. Лучше пусть она разстрляет тх, кто захочет проявить излишнюю сантиментальность, чм даст оставить себя ради спасенія нскольких жертв: иначе она, пожалуй, позволит удержать себя и тм, кто захочет сдлать это с цлью усмирить революціонный дух или помшать ей разрушить нкоторыя учрежденія, которыя должны исчезнуть, или ради желанія спасти кое-что из того, что должно быть уничтожено. Раз борьба началась, чувствительность нужно оставить; пусть лучше толпа не довряет разным сантиментальным фразерам; пусть она неумолимо разрушит все то, что захочет стать ей поперек дороги.

Все, что мы можем сдлать, это – теперь же заявить, что исчезновеніе той или другой личности не должно имть значенія для рабочих, что предметом их разрушительной работы должны быть учрежденія, что именно их нужно вырвать с корнем и окончательно уничтожить, не оставив ничего такого, что дало бы им возможность вновь возродиться под другим названіем.

Буржуазія сильна только благодаря своим учрежденіям, да еще благодаря тому, что ей удалось внушить эксплуатируемым, что они заинтересованы в сохраненіи этих учрежденій, и заставить их сдлаться их вольными или невольными защитниками. Предоставленная самой себ, она не сможет сопротивляться революціи, да и много ли найдется среди нея людей, которые сдлают этого рода попытку? Вот почему отдльныя личности сами по себ не представляют для нас никакой опасности.

 

Но если найдутся в момент революціи такія, которыя явятся препятствіем, пусть тогда революціонная буря унесет их; если встртятся отдльные случаи мести, то виноваты в этом будут т, кто вооружил против себя массу. Должно быть эти люди сдлали много зла, если ненависть к ним не успокоилась на уничтоженіи их класса, на отмн их привиллегій; пусть же т, которые хотят их защищать, выпутываются из этого положенія, как им будет угодно. Толпа никогда не идет слишком далеко, хотя это иногда и говорят нкоторые из ея вожаков, боящіеся нравственной или фактической отвтственности.

Отбросим же в сторону глупый сантиментализм – даже если и случится, что гнв толпы обратится на боле или мене невинную голову. Чтобы заглушить в себ чувство жалости, нам достаточно будет вспомнить, сколько тысяч жертв поглощает теперь ежедневно пасть общественнаго минотавра ради выгоды сытой буржуазіи. И если окажется, что нсколько буржуа будут повшены гд-нибудь на фонар, убиты на улиц или брошены в воду, то они только пожнут то, что сами посяли. Тм хуже для них! Кто не с толпой, тот против нея.

Для нас, рабочих, положеніе дл очень ясно: с одной стороны – настоящее, современное общество со всми его бдствіями, с неувренностью в завтрашнем дн, с лишеніями и страданіями без всякой надежды на улучшеніе, общество, в котором мы задыхаемся, гд наш мозг глохнет, гд мы должны подавлять в себ всякое стремленіе к добру, к красот, всякое чувство справедливости и любви к людям; с другой – будущее, идеал свободы, счастья, умственнаго и физическаго удовлетворенія, одним словом – полный расцвт нашей личности. Колебаній в выбор у нас быть не может. Какова бы ни была судьба будущей революціи и что бы с нами не случалось, ничто не может быть для нас хуже настоящаго положенія. Современное общество стсняет нас, мы должны его низвергнуть, и будь что будет с тми, кто окажется раздавленным под его тяжестью! Они сами виноваты в том, что хотли укрыться у его стн, удержаться за его гнилыя подпорки, вмсто того, чтобы стать на сторону разрушителей.

Глава XXII.

Осуществим ли анархическій идеал?

«В теоріи, ваши идеи очень хороши, но на практик он не примнимы: людям нужна власть, которая бы поддерживала равновсіе и заставляла их подчиняться общественному договору», – вот возраженіе, которое выставляют против нас сторонники современнаго порядка вещей, когда вс другіе аргументы их уже исчерпаны и нам удалось уже доказать им, что при сохраненіи существующаго общественнаго порядка рабочему нечего разсчитывать ни на какое улучшеніе своего положенія.

«Ваши идеи прекрасны, но неосуществимы: человк еще не достаточно развит для того, чтобы жить в таком идеальном обществ. Для того, чтобы оно стало возможным, нужно, чтобы человк был совершенным», говорят точно также многіе, вполн искренніе, люди, которые, благодаря рутин и полученному воспитанію, видят повсюду одни только препятствія и не имют достаточно убжденности, чтобы работать для проведенія в жизнь своих убжденій.

А затм, рядом с открытыми врагами и людьми индифферентными, которые могут стать друзьями, существует еще третья категорія личностей, боле опасная, чм прямые враги. Это – люди, которые заявляют себя восторженными сторонниками наших взглядов, которые громко провозглашают, что прекрасне нашего идеала быть ничего не может, что современный строй никуда не годится, что он должен исчезнуть и уступить мсто новому, что такова именно цль, к которой должно стремиться человчество и т. д. «Но», прибавляют они, «эти идеи пока еще неосуществимы: к ним нужно еще подготовить человчество, нужно еще заставить его понять вс преимущества новаго строя». И вот, под предлогом большей практичности, они стараются подновить кое-какіе старые проэкты реформ, всю безполезность которых мы уже показали, поощряя таким образом, существующіе предразсудки и содйствуя их сохраненію. Затм, они стараются извлечь из существующаго положенія как можно больше выгод для себя лично, а вмст с тм их идеал все боле и боле стушевывается и уступает мсто инстинктивному стремленію сохранить настоящее.

К несчастью, конечная цль наших стремленій, дйствительно, неосуществима сейчас же. Наши идеи понятны пока еще для слишком незначительнаго меньшинства, а потому не могут еще имть непосредственнаго вліянія на ход событій общественной жизни. Но разв это должно мшать нам работать для их осуществленія?

Если мы убждены в их справедливости, то почему же нам не стараться примнить их на практик? Вдь если вс будут говорить: «это невозможно», и на этом основаніи покорно склоняться под игом современнаго общества, то буржуазный строй и в самом дл сможет разсчитывать еще на долгіе годы существованія.

Если бы первые мыслители, боровшіеся против церкви и монархіи за независимую и разумную мысль и шедшіе за исповданіе ея на костер и эшафот, думали так о своем идеал, то в нашем обществ до сих пор царили бы мистицизм и феодальное право. Если в наше время человк начинает понемногу узнавать исторію своего происхожденія и избавляться от всяких предразсудков относительно божеской или человческой власти, он обязан этим только тому, что всегда были «непрактичные» люди, твердо убжденные в истинности своих идей и стремившіеся всми силами их распространить.

М. Гюйо, в одной из глав своей в высшей степени замчательной книги: «Очерк системы нравственности без принужденія и санкціи» развивает ту мысль, что «если человк не поступает соотвтственно своей мысли, то это значит, что самая его мысль неполна». Это совершенно врно. Тот, кто вполн убжден в справедливости какой-нибудь идеи, не может не стараться о ея распространеніи, о ея проведеніи в жизнь.

Как часто случается, что два пріятеля спорят и ссорятся из-за пустяков только потому, что каждый стоит за свой взгляд и уврен в справедливости того, что говорит. Казалось бы, что стоит сдлать удовольствіе пріятелю, или просто воздержаться от доставленія ему непріятности? Отчего не пропустить молча мысль, с которой вы несогласны, раз только эта мысль не затрогивает существенных пунктов ваших убжденій? Вы так и длаете сплошь да рядом, когда рчь идет о предметах, о которых у вас нт опредленнаго мннія; но как только дло коснется того, о чем у вас мнніе составилось, то, хотя бы это был совершенный пустяк, вы сейчас же вступаете в спор и защищаете свой взгляд даже против лучшаго друга. А если так бывает в вопросах пустяшных, то что же сказать о вопросах и идеях, касающихся будущности всего человчества, освобожденія нашего класса, наших потомков и нас самих?

Мы, конечно, вполн понимаем, что не всякій одинаково способен на сопротивленіе и борьбу, не всякій может проявить одинаковую энергію в дл разрушенія существующих учрежденій; не вс темпераменты, не вс характеры обладают достаточной для этого твердостью. Трудностей так много, лишенія так тяжелы, преслдованія так сильны, что мы вполн понимаем, что в дл распространенія тх идей, которыя мы считаем истинными и справедливыми, должны существовать различныя степени. Но энергія нашей дятельности, во всяком случа, всегда будет пропорціональна сил первоначальнаго толчка, даннаго нам, и степени нашей вры в данную идею. Очень часто вас могут останавливать разныя соображенія, касающіеся семьи, окружающей среды, необходимости сохранить хлб насущный; но, какова бы ни была сила этих соображеній, если вы – человк дйствительно убжденный, они никогда не заставят вас примириться со всми совершающимися на ваших глазах безобразіями; придет минута, когда вы отбросите все это в сторону и будете помнить только одно: что вы – человк и что вы мечтали когда то о чем-то лучшем, чм то, что вам приходится выносить.

Тот, кто неспособен ни на какую жертву ради убжденій, которыя он якобы исповдует, в дйствительности не имет ровно никаких убжденій: он просто прикрывается ими, как ярлыком, для вида, потому что в данную минуту они в мод, или потому, что он хочет оправдать ими какіе-нибудь дурные поступки; берегитесь довриться такому человку: он вас обманывает. Что же касается тх, которые хотят прибгнуть к помощи существующих учрежденій якобы для пропаганды новых идей, то это – не боле, как честолюбцы, которые под предлогом будущаго хотят только свободно пользоваться жизнью в настоящем.

Из этого одного видно, что наш идеал не может быть осуществлен сейчас, и мы вполн готовы это признать; но он будет становиться все боле и боле осуществимым в той мр, в которой люди, его усвоившіе, сумют приложить к этому свою энергію. Чм живе будет их пропаганда, тм ближе будет и достиженіе цли. Если мы будем входить в сдлки с существующими учрежденіями, мы не разрушим их; если мы будем прятать наши убжденія в карман, мы не добьемся их распространенія.

Чтобы бороться с современным строем и работать для воплощенія в жизнь новых идей, нужна энергія, а эту энергію дает только твердое убжденіе. Вот почему т, кто такія убжденія имет, должны стараться быть «ловцами людей».

Выше мы показали, что никакія реформы не дйствительны в нашем обществ; поэтому, проповдывать их рабочим значило бы сознательно обманывать их. Мы знаем, с другой стороны, что сами событія неизбжно приведут рабочих к революціи, что экономическіе кризисы, безработица, развитіе машинизма, политическія усложненія – все содйствует тому, что выброшенный на улицу рабочій оказывается вынужденным громким протестом заявлять о своем прав на существованіе. А раз уже революція неизбжна, раз вс реформы ни к чему не служат, то единственное, что нам остается, это – подготовиться к ней. Это именно мы и длаем, когда стремимся идти прямо к цли, предоставляя разным честолюбцам создавать себ карьеру и обогащаться на счет той самой нужды, которой они якобы хотят помочь.

Здсь мы предвидим еще одно возраженіе. «Раз вы сами признаете», скажут нам, «что ваши идеи еще не созрли для осуществленія на практик, то вы, значит, требуете от современнаго поколнія, чтобы оно жертвовало собою для поколній будущих, чтобы оно боролось за идеал, немедленнаго осуществленія котораго вы ему обезпечить не можете?

Мы вовсе не проповдуем никакого самоотреченія; мы только не хотим обольщать себя ложными надеждами и не хотим помогать энтузіастам ими обольщаться. Мы берем факты как они есть, разсматриваем их и длаем выводы; мы видим, с одной стороны, общественный класс, владющій всм и ни от чего не соглашающійся отказаться; с другой – класс, производящій все и ничего не имющій, класс, которому остается или покорно склонить голову перед своими эксплуататорами, потеряв всякую гордость, всякое чувство собственнаго достоинства, все, что возвышает характер человка, и терпливо ждать, пока ему бросят кость, или же возстать и ршительно потребовать того, чего он не может добиться никакими колнопреклоненіями. Для тх, кто думает только о себ, кто хочет наслаждаться жизнью во что бы то ни стало и какою бы то ни было цною, в этой альтернатив, конечно, нт ничего пріятнаго. Таким людям мы посовтуем примириться с требованіями современнаго общества и постараться пробить себ дорогу, не обращая вниманія на то, что попадается им по пути и не боясь раздавить того, кто может им помшать; с ними у нас нт ничего общаго.

Но тому, кто считает, что его свобода – только тогда настоящая свобода, когда она не нарушает свободы боле слабых; тому, кто не может пользоваться наслажденіями, если он знает, что они куплены цною слез других, обездоленных, людей – тому мы скажем, что в признаніи, что для освобожденія нужна борьба, нт никакого самоотреченія с чьей бы то ни было стороны.

Мы признаем, как несомннный факт, что только приложеніе наших идей может дйствительно повести к освобожденію человчества: его дело – хочет ли оно освободиться сразу и цликом, или же всми плодами прогресса всегда должно пользоваться лишь незначительное привиллегированное меньшинство, на счет тх, кто гибнет, производя богатства для других.

Увидим ли мы зарю этого освобожденія? Выпадет ли это на долю современнаго поколнія, или того, которое за ним послдует, или еще позднйшаго? Этого мы не знаем и этим мы не занимаемся. Достиженіе цли выпадет на долю тх, у кого хватит энергіи и огня в сердц, чтобы настойчиво захотть быть свободными.

Глава ХХIII.

Правда без прикрас.

Все сказанное в предыдущей глав, несомннно, противорчит обыкновенным рчам членов различных политических партій, которые всегда общают золотыя горы и от малйшей реформы ждут наступленія земного рая для ея сторонников. Но мы, которые не ждем от увлеченій массы никакой личной выгоды, которые хотим, чтобы она выучилась сама управлять собою, – мы не станем обольщать ее ложными надеждами. Для того, чтобы наша мысль была сильне, и наша дятельность имла больше значенія, мы должны ясно видть путь, лежащій перед нами, не обольщаясь никакими иллюзіями, не останавливаясь ни перед какими предразсудками, которые могли бы заставить нас свернуть с истиннаго пути.

Наши идеи станут приложимыми только благодаря энергіи, с которой люди их усвоившіе будут вести свою пропаганду. Их успх зависит от той силы, которую мы сможем отдать в распоряженіе революціи; если же мы до сих пор не прилагаем этой силы, не стараемся сразу перейти от теоріи к практик, то причина этого – мы вполн это признаем – лежит в существованіи различнаго рода препятствій. Если бы наши убжденія можно было приложить к жизни сейчас же, то с нашей стороны было бы непростительным не попытаться этого сдлать. Но препятствія существуют, и наше дло – не отрицать их, а наоборот узнать, в чем они заключаются, и постараться их преодолть. Мы потому именно и ведем пропаганду, что наши взгляды еще нужно стараться проводить в жизнь: если бы они были уже готовы к осуществленію, то для этого достаточно было бы естественнаго хода событій.

Мы должны привыкнуть принимать вещи хладнокровно: не смотрть в увеличительное стекло на то, к чему мы стремимся, и, наоборот, в противуположное стекло бинокля – на то, что представляет для нас опасность. Мы ищем правды и если мы будем обманывать себя и других, то ту революцію, которую мы, может быть, вызовем, придется начинать сначала.

Наши противники говорят нам о неосуществимости нашего идеала обыкновенно только тогда, когда у них нт других аргументов, и этот послдній аргумент довольно затруднителен, если не по существу, то по форм, потому что в современном обществ, наш идеал в самом дл может очень легко показаться утопіей. Человку, никогда не выходившему умственно за предлы существующаго, очень трудно представить себ, что можно жить без правительства, без законов, без судей, без полиціи и без всякой другой власти, без каких бы то ни было денежных знаков, когда в наше время людям и так уже трудно столковаться между собою, несмотря на существованіе законов, которые считаются обыкновенно созданными именно для облегченія соглашеній между людьми.

Мы не можем выставить против этого возраженія никаких фактических доказательств, потому что наш идеал пока еще находится в будущем. Мы можем, конечно, указывать на существующія в современном человчеств теченія, на разныя частичныя попытки осуществленія этого идеала в маленьких размрах, но какое все это может имть вліяніе на предубжденный ум, не идущій в своих стремленіях дальше улучшенія того, что существует?

Совершенно отвергнуть этот аргумент? Это значило бы спрятать, как страус, голову под крыло: возраженіе осталось [бы] все-таки в полной сил. Отвтить какими-нибудь софизмам[и?] Мы оказались бы в глухом переулк, выйти из котораго мо[жно] только при помощи новых софизмов. От этого рода пріемов и[не читаемо] никогда ничего не выигрывают. Если мы хотим дйствител[ьно] выяснить вопрос и отвтить на вс противупоставляемые аргументы, мы должны сами искать возраженій, должны ст[а]раться вызывать их, чтобы затм по возможности найти на них отвт. И прежде всего мы должны высказываться ясно и опредленно, не пугаясь настоящей правды, потому что мы стремимся именно к правд. Раз мы заявили, что она лежит в основ наших идей, мы должны доказать это тм, чтобы всегда и повсюду стремиться найти ее.

 

Мы вполн сознаем, что такое признаніе не имет в себ ничего особенно привлекательнаго для массы, что оно не может увлечь ее за собою; нкоторые из наших товарищей, может быть, даже обвинят нас в том, что, недостаточно скрывая темныя стороны нашего общественнаго міросозерцанія, мы сем в наших рядах безнадежность и разочарованіе.

Такой упрек будет ничм иным, как слдом вліянія различных политических партій. С какой стати мы будем общать то, исполненіе чего от нас не зависит, и подготовлять, таким образом, реакцію, которая обратится против нас?

Если бы мы составляли политическую партію, стремящуюся к завоеванію власти, тогда, конечно, мы могли бы общать людям все, что угодно, лишь бы только они помогли нам в нашем предпріятіи; но у анархистов дло обстоит иначе: нам нечего общать, нечего просить, нечего давать. И когда нам возражают, что наш идеал неосуществим, нам не остается ничего другого, как указать на факты, в которых обнаруживается стремленіе человчества пойти именно по этому направленію, а затм вновь показать вытекающія из современнаго строя бдствія, ложность его основ и недйствительность всх реформ, предлагавшихся до сих пор в видах успокоенія умов. Мы скажем затм, что перед людьми, в конц-концов, стоит все та же альтернатива: или продолжать терпть эксплуатацію, или прибгнуть к революціи, причем успшность этой революціи будет зависть от того, насколько сильно они захотят осуществленія идеала, который они признают желательным. Вот все, что мы можем сдлать; остальное же будет зависть не от нас.

Мы, лично, не сторонники пропаганды при помощи громких – высокопарных или сантиментальных – фраз: он только заставляют людей надяться на немедленное исполненіе их желаній, а это – невозможно. Люди входят в движеніе полными огня и энтузіазма, думая, что вот-вот достигнут намченной цли, а затм понемногу разочаровываются и безслдно исчезают один за другим. Сколько мы видли за послдніе десять лт в наших кружках таких товарищей, которые хотли разрушить сейчас же, как Самсон, зданіе храма? А гд они теперь?

Мы хотим длать дло мене громкое, мене блестящее, но боле прочное. Мы хотим дйствовать не только на чувство людей, но и на их ум, на их логику. Это не значит, что мы относимся отрицательно к пропагандистам, которые, главным образом, умют дйствовать на чувство: всякій длает свое дло сообразно своим взглядам, своему темпераменту. Но мы ищем, не людей врующих, а людей убжденных. Пусть т, которые входят в наше движеніе, знают заране вс трудности, с которыми им придется встртиться, они должны подготовиться к борьб с ними, чтобы не впасть в разочарованіе при первой же неудач. Путь наш долог и труден и прежде, чм вступить на него, мы должны испробовать силу своей воли и своих мышц: многіе изранят себя о придорожные камни, придется нам иногда оставлять на дорог и трупы товарищей. Пусть т, в ком нт достаточной силы духа, лучше остаются дома: они только послужат помхой для двигающагося вперед отряда.

Другой предразсудок, довольно распространенный среди анархистов, состоит в том, чтобы смотреть на массу как на какое-то тсто, из которой можно вылпить что угодно и которой, поэтому заниматься не стоит. Источник его коренится в том, что люди, сдлавшіе, сравнительно с другими, шаг вперед, считают себя какими-то пророками, стоящими выше обыкновенных смертных. «Мы заставим массу сдлать то-то, мы поведем ее за собою», говорят они, совершенно уподобляясь в этом любому диктатору. Этот взгляд на массу – ничто иное, как наслдіе нашего прошлаго, основаннаго на понятіи о власти.

Мы нисколько не отрицаем вліянія меньшинства на толпу: наоборот, мы именно потому и стараемся дйствовать как можно энергичне, что убждены в этом вліяніи; но мы думаем, что единственный путь, которым анархисты могут, в момент революціи, повліять на массу, это – практическое дло, пропаганда собственным примром, который один только может увлечь толпу. При этом нужно имть в виду, что такое вліяніе будет возможно только тогда, когда эта масса будет до извстной степени подготовлена предварительной, ясной, и опредленной пропагандой, когда она сама придет в движеніе под вліяніем воспринятых раньше идей.

И вот, если мы сумем надлежащим образом распространить теперь наши взгляды, в этот момент окажется их вліяніе; только при условіи, если мы будем выяснять их и длать доступными для всх, можем мы разсчитывать на долю участія в будущем общественном переворот. Тогда нам не придется уже бояться, что за нами не пойдут; единственной опасностью будут тогда, наоборот, т преграды, которыя захотят поставить движенію люди, которые будут считать себя его вожаками.

В революціях толпа всегда идет дальше предшественников движенія. Будем же поэтому как можно шире распространять наши убжденія, будем как можно лучше выяснять их, будем даже повторяться, если нужно, – и не будем закрывать глаза на правду. И такая пропаганда не только не оттолкнет людей от нашего дла, но, наоборот, привлечет к нему всх тх, кто жаждет свободы и справедливости.

Конец. Примечания

1

В использованном графическом оригинале отсутствовали страницы 26 и 27. (прим. fb2)

2

Мы не будем приводить здсь всх фактов, потому что не имем в виду излагать их, а только хотим объяснить, как именно представляем мы себ семью будущаго. Читателей же, которые захотят изучить вопрос основательне, мы отсылаем к спеціальным трудам.

3

Здсь слдовало бы изложить наш взгляд на воспитаніе дтей в будущем обществ, но это уже было сдлано в книжк «Общество на другой день посл революціи» (Soci'et'e au lendemain de la revolution) в глав о «Ребенк в новом обществ».

4

В этой глав автор разбирает, главным образом, ту форму правленія, которая существует во Франціи; но очевидно, что если его аргументы врны по отношенію к этой, наиболе демократической форм, то они тм боле приложимы к другим. Прим. пер.

5

G. de Molinari: «'Evolution politique et 'economique du XIX-е si`ecle».

6

Это было написано в начал 90-х годов и автор имет здсь в виду дло о мелинит, но с тх пор дло Дрейфуса еще гораздо ярче показало нравственный уровень оффіціальных защитников страны. Прим. пер.

7

Вообще, вакса играет в полковой жизни большую роль. Мн вспоминается один ротный командир морской пхоты, который однажды объявил солдатам, что у него остались свободныя суммы, и что, поэтому, количество провизіи, отпускаемой на каждаго солдата будет увеличено, так что они на другой же день могут получить сверхштатное количество.... ваксы и воска!

8

«Поссибилисты» – «возможники», партія, добивающаяся только «возможных» реформ.

9

Курсив наш.

10

Французскій, конечно. Прим. пер.